Удар по моей черепушке был чувствительный. Только и хватило в ней разума – помалкивать. Долгие годы. Витюха тоже умел это делать. Только вздыхал бывало: – Эх, жаль-то как. Столько папанька мог бы порассказать. Иной раз мне кажется, что воевать легче, чем хранить в себе, вот так-то. Да нет, пожалуй. Настоящие солдаты, даже простая пехота, за зря языком не будут молоть. Это – верняк.
А время действительно протекло.
И век двадцатый был на исходе.
Другие нравы и другие люди, вольно или невольно, открыли дорогу иным воспоминаниям, иным книгам.
С жадным интересом читал книги Виктора Суворова. О дороге, которую он выбрал, о судьбе его – молчу. Об этом судить ему самому. И Богу. После «Ледокола» проглотил «Аквариум». В одном месте споткнулся. Замер… Дочитал до конца. Потом вернулся. Обомлел.
Запомнил почти дословно. Позволю себе напомнить Вам:
«Февраль 1971 года. КГБ и ГРУ вцепились в глотки друг другу. Но кто это может видеть со стороны? Все знают генерал-полковника Ю.Андропова. А кто знает генерала армии Ивашутина? Но ему реклама и не нужна. Ивашутин, в отличие от Андропова, руководит тайной организацией, которая действует во мраке и не нуждается в рекламе».
Если мы, отдельный зенитный дивизион, в Печенге, весной 1971 года, видели «это», то мозаика наша вся складывается.Перестройка всех нас раскидала.
Уже в этом веке и тысячелетии пообщались с друзьями-однополчанами. Вспомнили, повздыхали.
Борька, «лейб-гвардии поручик», замкомандира батареи, задумчиво подкручивая рюмку:
– Ведь в тот вечер я третий пост караулил. Ты с Павлючиной обнаружил пропажу. И почему нас, и других многих, не посадили? Действительно: были другие, высшие цели. А мы, шушера, им и на… были не нужны. И всё же…Мишенька, вышагивая в деканском кабинете, под необъятной красивейшей геологической картой Родины нашей: – Да-а…, Вадя. Как помешал ты мне мыльные пузырики пускать в тот вечерок памятный, так с той поры… А ведь комбат Пелипенко, царство небесное, чуял что-то. Не зря до нас в Венгрии служил. Намекал мне как-то: «Ой, Мишутка, дело це тако тёмное, что ни солдатское оно, и ни офицерское. Один мой… Тфу. Смолчим и выпьем».
С Белоусом, в морях и океанах, по волнам, портам и кабакам, вроде и позабывали о «великолепной семёрке». Виктор Суворов напомнил. Мишаня не упустил случая, меня успокоить: – Печалиться тебе не стоит, «графоманчик». Имиджа ты себе на этом историческом хламе не сошьёшь. Все те ГРУшники и КГБешники давно по банкам, фирмам, охранкам рассосались. Никто на подиум не выйдет и не признается: «Лежу я в маскхалате в овраге, жду, когда часовой на вышке заснёт. А командиры, бля…». Однако папаша мой, ответственный работник, действительно тогда обронил фразу: «Командующий округом не мог не чуять. До таких постов так просто не доходят. Мозги-то нужны. Это не у вас геолухов. Рюкзак, костёр, гитара…».
Лещ обрадовался, в ладоши захлопал: – Я-то знал, я-то ощущал. И Натаха меня упреждала. Мол, не ходи сортир чистить. Не торопись выслужиться. Хоть Тавров ваш и генерал-полковник, а ошибается. Посиди. Вот лучше Устав почитай. Там всё про это сказано.
Гарбузёнка давно не видел, но как будто слышу, что сказал бы:
– Ох, старичок, и ты прав, и все тоже. А я, Гришка, особенно прав. Что не стал в эту комсомольскую лезть комарилью. Ведь я бы со всей своей душой старался. А они? Облечённые доверием моим и властью своей? Это ж надо удумать? Для своих шкурных наши пистолеты пи… ть? После этого, конечно, Меченый распоясался.
И мама моя наверное сказала бы мне: «Это я, сынок, за тебя, за всех вас молилась. Отец-то виду не подавал. Хотя и знал».Но всё это было потом. Значительно позднее. В другую эпоху.
А сейчас я сижу за столом. Навалившись грудью. Напротив меня белобрысый Мишка. Пьём из эмалированных кружек крепкий чёрный чай.
«Хорошо и тепло,
Как зимой у печки…»
