Ага. И была первая моя Ладога. И был я приставлен к своему взводу для особых поручений. И в Ленинграде смог побывать полтора раза.
Первый раз, презрев ночное патрулирование на станции, удрал с последней электричкой. Ловили, как и отмечал Дьяк, круглосуточных «бабочек». Лучше штаба планирования было им известно: когда и откуда прибывает часть на стрельбы. Ещё по дороге, в Волховстрое, услышал я на перроне радостные крики девичьи:
– Вона, гляди, «чёрненькие» катют. С северов. Оголодавшие.
Спецпошивы чёрного цвета. Ватные куртки и штаны. Составляли гордую отличительную особенность службы нашего личного состава. Со всеми отсюда вытекающими. «Бабочки» летели – почище, чем на мёд. Да ещё со своим угощением.
Естественно, мы их отловить всех не могли. Но шла весёлая охота. В первом же патруле я – вот уж воистину салага – потащил из кустов за рукав девицу, приговаривая:
– Ну, ты, шалава. Да сейчас…
Услышал в ответ, архипрезрительно:
– Молодой человек. Вы, может, и окончили «вышку» [49] , но не у нас по классу фортепиано. Мы сюда на пятые стрельбы выезжаем. А вас только первый раз видим.
И остался я на перроне обомлевший. Дама вернулась в кусты. Как по нотам.Позднее, вспоминая этот музыкальный пассаж в нашем кругу, спросил у Белого Уса. Когда он к нам прибыл. На усиление.
– Слышь, Мишаня, а к вам в Дойчланде залетали местные мухи-цокотухи? На солдатиков наших? Советских?
Он, как всегда, заретушировал всё:
– Хочешь, чтоб я выдал одну из тайн Восточного блока? Если не специально хочешь, то по наивности. Так скажу: местное население тоже приносило детям воинов-освободителей выпить и закусить. Примерно в таких вот пузырях.
И Белоус разлил по стаканам капли со дна «Костыля». Бутылку такую он до нас, ч-у-у-дом, довёз. Из дружеской гэдээровщины.
А потом, с присущей только ему дурацкой неожиданностью, повернул разговор другим боком:
– О-о! А тебе, чоновец [50] ты наш, по горячим-то, по следам у Гриньки б следовало выяснить. Не коллеги его благоверной выезжали тогда на полигонные стрельбы? С шефскими концертами?
