Мы оба пиво не терпели в юности. Простите меня, все мужики планеты, но я его и до сих пор не жалую. Не облегчает и с похмела.
Пошли тогда вдвоём с Лёхой привыкать. А то стыдно было. Угол Невского и Мойки. На стороне «Баррикады» Буфетик был крохотный. Пиво бутылочное, «Рижское». Сейчас-то скажу: прекрасное! И бутерброды с твёрдокопчёной колбасой. Мы с Лёхой взяли пару пива и четыре бутерброда. За соседней стойкой два мужика взяли пять пива и один бутерброд. Смотрели на нас, как на…, ну, понятно, да?
К пиву мы привыкли слегка, но не полюбили. Не судьба.
Сидели мы тогда на склоне сопки у библиотеки и не знал я, что через два-три года в ней я возьму легендарный журнал «Москва», дам читать Саше Васильеву и три вечера буду наслаждаться, на него глядючи. И переснимать ночью мы будем на фото.
Всё это будет потом, потом…Пушки второго эшелона были смазаны. Зачехлены. Остались стоять довольные. Мы вернулись в Печенгу.
Прошёл ещё месяц.
Дмитриев готовился к дембелю. Принял его должность Павлючина. Внезапно. Гарбузёнок и я остались при своих. Я с радостью, Гринька со слезами.
На носу – ученья.
Завтра идти на артсклад. Смотреть запасные стволы. Павлючина завлекает.
Неохота…То есть, вроде бы как собрались оттиснуть печать на пластилине, да забыли или передумали. Бирка фанерная есть. Верёвочка есть. Пластилином залеплена. Вроде как пальцем прижата.
А оттиска печати нет.
Сплошное недоумение.
Павлючина явно не понимает в чём дело. Очки с толстоватыми линзами на кончик носа сползли. А нос-то крючковатый несколько. Западноукраинский. Не моему, новгородскому, чета.
Глаза павлючьи недоумённо выпучились. Бирку и так и сяк поворачивает. Не срывает пока.
Я, пока ещё подспудно, думаю, что это он сам, по своей интеллигентской рассеянности забыл раньше печать шлёпнуть. И какая, мол, херня, хозяин-барин, сам забыл, сам снова запечатает. Амбары все на месте. Стволы да ящики со снарядами тащить отсюда… Найди таких дураков. Тут по приказу-то делать ничего не хочется.
А Горин, ефрейтор ушленький, из-под моей руки вставляет:
– Э-э, товарищ лейтенант, надо бы начальника караула вызывать.
Павлючина покрутил головой, меня тихо спрашивает:
– Что делать-то, Вадим, а?
До меня стало понемножечку доходить опасная странность происходящего:
– Не знаю, Володя, не знаю. Твоё дело. Смотри сам.
Вовка далее снимает бирку. Рассматривает бечёвку. Начинает распутывать. Я не успеваю её разглядеть, он дёргает верёвочку со словами:
– Да вот, вот же она порвана.
Открывает Павлюк дверь. Замки все закрыты, все исправны. В первом помещении вроде всё на местах. Да и что тут красть. Здесь, здесь они – стволы запасные. Злосчастные. Уже как-то и не до них.
Глядим на вторую дверь. На внутреннюю. Ту, что справа. За ней – каморка. Офицерам части известно, что там оружие. Автоматы и пистолеты. На этой двери висит замок и ещё одна бирка с печатью.
Глядит на неё лейтенант Павлюк. Три дня назад ставший начальником артиллерийского вооружения отдельного зенитного дивизиона. Должность эту принял у лейтенанта Дмитриева.
Гляжу я – начальник ремонтных артиллерийских мастерских.
Глядят мои солдатики. Ремонтники. Ефрейтор Горин и рядовой Фуряев, скромный исполнительный паренёк.
Смотрим мы все на эту бирку и видим, что на ней печати нету.
Замазана бечёвка пластилином. А оттиск кто-то передумал ставить. Или уничтожил. Нагло. Но это уже не забывчивость. Чёрт его знает, что это такое.
Стало совсем не до шуток.
