ЛИГОТТИ: Ваше описание того, как жутковатые потусторонние персонажи в этой истории обрекают главного героя на погибель, довольно точное и проницательное. В каком-то смысле, между «Медузой» и «На языке мертвых» есть много общего. Намеки или, как вы сказали, «уловки» помогают понять, что произошло – и вроде бы даже не сомневаешься, что имела место какая-то чертовщина. Как и во многих классических готических историях с призраками, в конце второго рассказа свершается определенное правосудие. Не знаю, увы, как фраза «сладость или гадость» была переведена на итальянский. В Америке она в ходу у детей в ночь на Хэллоуин, когда они ходят от дома к дому, выпрашивая у соседей конфеты – ту самую «сладость». Если скупой хозяин не даст угощения, его с высокой вероятностью ждет «гадость», некая злая шутка в отместку – не исключено, что довольно-таки суровая, с разрушительными последствиями. Надеюсь, читатели меня поняли. Обычно я не использую сугубо американские реалии и сленг в своих рассказах. Я стараюсь изо всех сил писать для людей во всем мире – чтобы каждый мог проникнуться тем, что волнует меня самого.
ЛАББАТЕ: В «Чуде сновидений» природа выписана как нечто негуманное как в отношении собственных созданий, так и времен года. Какую повествовательную силу вы придаете природе и смене сезонов? Могут ли показательные казни первой быть сердцем вашего повествования?
ЛИГОТТИ: Мне нравится ваша фраза «показательные казни». Она довольно-таки точно описывает работу природы, которая уничтожает все живое, что создает. Что касается смены сезонов, то я вырос в той части Соединенных Штатов, где времена года отчеркивали друг от друга весьма заметные линии. Осень с зимой ни за что нельзя было перепутать, уж слишком по-разному преображался в эти периоды мир. Кстати, именно осень с зимой – это определяющие времена года в моих рассказах ужасов; красота в них обручена с умиранием, на контрасте с весной и летом, олицетворяющими возвращение и расцвет жизни. Знаете, я даже не могу припомнить с ходу какой-нибудь свой рассказ, где действие происходило бы летом или весной… это уж слишком противоречит моей натуре, как писательской, так и повседневной.
ЛАББАТЕ: «Ангел миссис Ринальди» обыгрывает религиозный – по-видимому, католический, – фольклор и наделяет сны поистине демоническими качествами. Считаете ли вы, что демоническое и онейрическое каким-то образом переплетены?
ЛИГОТТИ: По воспитанию я – католик, оттого-то у меня и обострено чувство зла, а надежды на эту и загробную жизни – весьма слабые. В детстве я однажды спросил у мамы, верит ли она в ад – место, довольно ярко запечатленное в моем сознании как абсолют ужаса, каким оно и должно быть в сознании детей-католиков. Она ответила, что не верит в ад после смерти, потому что, согласно ее опыту, мы все
ЛАББАТЕ: Что для вас значат сны? Являются ли они разновидностью зла, которое невозможно победить?
ЛИГОТТИ: Для меня сны всегда были, как вы сказали, «злом, которое невозможно победить». Я боюсь ложиться спать каждую ночь, потому что мне так часто снятся плохие сны, и нет никакого способа избежать их. Лучше бы мне вовсе никогда не спать, честно. Даже когда сны относительно безобидны, я нахожу их утомительными. Один из способов, которым я хотел бы улучшить свою жизнь – никогда не видеть снов, отдыхать в состоянии наркоза всю ночь. Всякий раз, когда я подвергался анестезии на время хирургических вмешательств, я всегда приходил в сознание с ощущением, что меня какое-то время вовсе не существовало. Хотя я, конечно, не мог вспомнить этот период, тем не менее испытывал впоследствии чувство благодарности за то забвение, которое он мне временно даровал.
ЛАББАТЕ: В «Безумной ночи искупления» упоминается Бог-Творец. Хотя ясно, что это сущность без каких-то теологических или религиозных атрибутов, она упоминается открыто – и вы пытаетесь объяснить ее роль. Расскажите мне об этом Творце чуть больше.
ЛИГОТТИ: На самом деле, Бог-Творец в «Безумной ночи искупления» вполне себе обладает всеми теологическими и религиозными атрибутами тех богов, что известны нам по священным текстам со всего мира. Я лишь уточняю, что Творец, похоже, был безумцем – или абсолютно бесчеловечным – раз из-под его резца вышел мир, в котором мы живем. Но очень немногие из нас думают, что такое существо должно искупить вину за сотворение этого мира. Так случилось, что я – представитель данного меньшинства… хотя, как это ни парадоксально, я атеист.
ЛАББАТЕ: В конце «Ноктуария» помещена миниатюра с названием «Десять шагов к Тонкой Горе». А вы бы хотели переселиться на эту Гору? Судя по тому, как вы описываете ее, это единственное спокойное место в мире.
ЛИГОТТИ: Я рад, что вам она показалась спокойным местом. Я и сам думаю о ней с нежностью. Увы, мой сюжет таков, что единственный надежный способ переместиться на Тонкую Гору – броситься под колеса прибывающего поезда.
