АГЕЕВ: Поскольку вы пишете интеллектуально изощренный хоррор, некоторым читателям ваши произведения могут показаться трудными для восприятия. Не могли бы вы доступно представить ваше творчество российским читателям, чтобы предотвратить такую реакцию?
ЛИГОТТИ: В мои авторские сборники включены истории от предельно понятных – вроде «Проказника» в «Песнях мертвого сновидца» и «Последнего пиршества Арлекина» в «Тератографе» – до более замысловатых, которые идут в своих томах последними. Для российского читателя, закаленного Гоголем и символистами XIX века – такими авторами, как Брюсов, Бальмонт, Анненский, и в особенности Сологуб и Андреев, – мое творчество, думаю, не покажется слишком забористым или странным. Самые ранние мои работы были написаны под сильным влиянием русско-американского писателя Владимира Набокова. Я изучал всех вышеназванных авторов, и мне особенно нравится сочетание юмора и кошмара у Гоголя, как в его повестях «Нос», «Шинель» и «Записки сумасшедшего».
АГЕЕВ: Публикация «Песен мертвого сновидца» и «Тератографа» – первая у вас на русском языке. До этого в бумаге выходили только рассказы в антологиях Стивена Джонса, Эллен Датлоу и других составителей. А знаете ли вы, как дела обстоят в других странах? На сколько языков переведены ваши работы? Следите ли за зарубежными публикациями в принципе?
ЛИГОТТИ: Единственный иностранный язык, на котором я могу читать, и то не слишком хорошо, – французский. Я переписываюсь с редакторами и читателями в других странах, где были изданы мои рассказы, чтобы узнать их мнение о качестве переводов. На данный момент мое творчество представлено на французском, итальянском, немецком, испанском, шведском, греческом, сербском, турецком и китайском языках, а теперь еще и русском. И конечно, как вы указали, отдельные рассказы появлялись в антологиях – а те, в свою очередь, переводились примерно на двадцать языков.
АГЕЕВ: Ваша биография гласит, что на первоначальном этапе карьеры вы столь тщательно скрывали информацию о себе, что ходили даже слухи, будто Томас Лиготти – это псевдоним какого-то другого известного автора. Но затем вы их развеяли. Что тогда повлияло на решение раскрыться и легко ли оно далось?
ЛИГОТТИ: Слухи о том, что меня не существует, а мои работы – достояние другого автора или авторов, распространялись в шутку одним моим озорным другом, тогда как я всегда старался вносить ясность. Однако такие слухи действительно ходили, но я развеивал их без проблем. Может показаться, что я стараюсь быть загадочным – ничего подобного. При этом я, пожалуй, более странный и необычный человек, чем большинство писателей ужасов, да и вообще большинство писателей. Как известно тем, кто читал мои интервью, я почти всю жизнь страдал от различных эмоциональных расстройств, включая тревожные и биполярные, от ангедонии. Некоторые читатели не желают слушать, когда я рассказываю об этих состояниях, но они, увы, важны для моего видения мира в целом и творчества на ниве ужасов в частности – точно так же, как доминирующее аффективное состояние любого человека имеет значение для его или ее установок и мнений. Но это просто факт, и он не должен ни дискредитировать, ни подтверждать восприятие жизни каким-либо конкретным нормальным или ненормальным индивидуумом.
АГЕЕВ: Ряд критиков традиционно ставит вас в один ряд с такими виднейшими классиками литературы ужасов и мастерами рассказа, как Эдгар По и Говард Лавкрафт. Как вы относитесь к такой точке зрения?
ЛИГОТТИ: Как и многие писатели, в начале карьеры я был уверен в своем таланте и стремился к похожим стандартам и стилю Лавкрафта и По. Сравнения с ними были почти неизбежны. То, насколько меня можно поставить с ними в один ряд, естественно, подлежит суждению моих читателей.
АГЕЕВ: А какие произведения По и Лавкрафта у вас любимые?
