Квартира по меркам богачей небольшая — четыре комнаты, и обставлена просто; в гостиной стол, стулья, диван и два кресла. Прошел к балкону и стал осматривать окрестные дали. Дом стоял на холме вблизи цветника, на месте которого еще недавно была небольшая церковь. Олег слышал, что этот пятачок — самая высокая точка московской земли. Отсюда он видел прямую линию проспекта и в конце его на Воробьевых горах шпиль университета. А слева, и тоже на горе — поставленный на попа гигантский спичечный коробок института Америки и мировой экономики. И только посвященные люди во главе с директором института евреем Арбатовым знают, чьи заказы они тут выполняли в черные годы крушения русской империи. А если спуститься вниз от института — там будет станция метро «Профсоюзная» и фундаментальная библиотека Академии наук. А чуть дальше — Фармацевтический институт и в нем же на первом этаже Г лавная аптека страны. Вот как много замечательных зданий собралось тут вокруг святого места, на котором много столетий простояла небольшая православная церквушка.
Прошелся по другим комнатам: везде одиноко, неприкаянно стояла мебель, сработанная на отечественных фабриках. На кухне в застекленном шкафу заждалась хозяина посуда с Ломоносовского фарфорового завода. На столе и подоконнике толстым слоем лежала дымчатая пыль, и на полу даже следы оставались от туфель. Попробовал газ: горит! Обрадовался, точно встрече с живым существом. Прошел в спальню: здесь две кровати и на них шелковые покрывала. «Две. Для кого старался?..» — подумалось горько. Тихонько снял покрывала, вышел на балкон и там вытряхнул. Облако пыли поднялось над балконом и поплыло в сторону института Америки. Одеяла, а затем и простыни оказались вполне чистыми. И Олег подумал: «Здесь буду жить». Писательская дача ассоциировалась с Артуром, Екатериной — туда ехать совсем не хотелось. И о Катерине он думал отстраненно, как о чем-то далеком и чужом. Ему сейчас впервые пришла мысль: «Совсем ее и не люблю! И слава Богу!» Любовь — это несвобода, оковы — это все то, чего он особенно боялся.
От души будто отвалился тяжелый камень. Не совсем отвалился, а лишь перестал так сильно давить. Ему даже пришла мысль: «Жениться я еще могу, но любить — избави Боже!»
Прилег на кровать, стоявшую поближе к окну, позвонил Вялову и Малютину, пригласил их вечером на чай. Потом позвонил банкиру, у которого держал большую сумму денег. Это был молодой еврей, родственник семьи Горбачевых, или, по крайней мере, так о нем говорили. Он стал банкиром еще за несколько дней до развала Советского Союза,— видно, знал заранее, и вначале работал каким-то незаметным клерком, а затем вдруг получил команду из министерства финансов принять банк. В один день ему вручили все ключи и коды от золотых кладовых, и в тот же день он уволил большинство служащих и набрал новых,— своих да наших. Возле банка и в самом банке появились вооруженные люди, охрана десятикратно увеличилась. Звали его Романом.
В банке его не оказалось, он лежал дома с температурой и ни с кем не говорил даже по телефону. Но когда ему сказали: «Олег Каратаев», он схватил трубку и осипшим голосом воскликнул:
— Олег,— ты?
— Я, я... Что с тобой случилось? Ты никогда не болел, а тут вдруг — температура?
— А-а, пустяки! Выпил холодного пива. Ты же знаешь: у нас сейчас мода на пиво.
— К тебе приедет мой человек: распорядись, чтобы ему выдали крупную сумму,— и так, чтобы без шума, в комнате, чтобы никто не видел.
— Все будет сделано, но скажи мне, Олег: какую сумму ты хочешь снять? И уже почему берешь наличными? Это же опасно.
— Не беспокойся, сумма не так велика. Буду несколько раз брать по пятьдесят-сто тысяч. Пустяки!
— Да, это пустяки. Я думал, ты смахнешь сотни миллионов!
— Но разве сотни миллионов можно унести в сумке или чемодане?
— Сотни нельзя, а десятки можно.
— Ты за мои вклады не беспокойся: сегодня я возьму десяток миллионов, завтра положу на вклад сотню.
