– Да ладно вам, – отмахивается Гермес. – Не будем облегчать себе задачу. Если это действительно так, то мы должны доказать это, чтобы быть готовыми.
Аид соглашается.
– В твоих словах есть смысл. Давайте призовем Мойр, и они скажут, что думают об этом.
Три фигуры в капюшонах, скрывающих лица, и с длинными полупрозрачными руками появляются перед троном. Гермес возвращается ко мне, когда я чувствую, будто оказалась подвешенной над бездонной пустотой. Чувствую, как меня тошнит от метаний между надеждой и отчаянием.
– Ваши Величества, – приветствуют они, кланяясь божественной паре.
– Мойры, заметили ли вы что-нибудь странное в нити Цирцеи? – спрашивает Персефона.
– Когда я ее раскручивала, она была прочной и обещала быть длинной, – начинает первая.
– Когда я ее растягивала, она была крепкой и демонстрировала прекрасную выносливость, – продолжает вторая.
– Когда я ее разрезала, она была твердой и, похоже, не собиралась останавливаться на достигнутом, – заканчивает третья.
Ее формулировка удивляет обоих супругов, которые поворачивают к ней головы.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Разрез был естественным, но неожиданным.
Аид и Персефона обмениваются недоуменными взглядами. Я не замечаю особого тона у Мойр, но, по-видимому, те, кто их знает, прислушиваются к их словам.
– Какой приговор планировал Минос, прежде чем Гермес выступил против? – спрашивает Аид.
Танатос делает шаг вперед и взмахивает свитком папируса, который был заполнен, пока судья Подземного мира рассматривал мою нить. Танатос протягивает его повелителю.
– Тень Цирцеи должна была вернуться ко мне, – объявляет он.
Если я размышляю о смысле этого решения – то, что тень должна попасть на перерождение к Смерти, кажется логичным, но Гермес, напротив, вскакивает от возмущения.
– Нет!
– Так написано, – ровным голосом подтверждает Аид, читая документ.
– Что это значит? – беспокойно спрашиваю я.
– Что ты моя.
Нервно улыбаюсь и сглатываю, не совсем понимая, что это значит, но краем глаза вижу, как Гермес принимает металлический облик, словно превращаясь в оружие, готовое вонзиться в горло бога смерти.
– Я никому не принадлежу, – отвечаю я, с раздражением морща нос.
Персефона прикусывает губу. Настаиваю взглядом, чтобы она поддержала меня.
– Это приговор Миноса, – комментирует она. – Но, учитывая ситуацию, решать должен Аид, бог мертвых.
Эти несколько слов заставляют глубоко вздохнуть Гермеса, который, кажется, наконец вернул контроль над эмоциями. Аид раздраженно вздыхает. Жена кладет руку ему на плечо, и он кивает.
– Пусть так. Ситуация требует размышлений, я подумаю над этим и вынесу приговор на празднике весны.
Это своего рода отсрочка, которую я вынуждена взять. Я не вижу другого выхода, кроме реки Леты или Танатоса, но забвение все же немного отступает.
– А пока, Цирцея, делаю тебя своей официальной гостьей, – помигивая, говорит Персефона.
Я улыбаюсь ей, тронутая. Все-таки отсрочка будет приятной. Все ведьмы любят Персефону. Она является источником весны и всего, что растет. Танатос не теряет довольной ухмылки, но ничего не предпринимает. Не знаю, чего он от меня хочет, но, думаю, у меня будет время поговорить с ним и дать понять, с кем он имеет дело.
– Персефона, могу я поговорить с тенью? – спрашивает Гермес более сдержанным тоном. – Мне придется вернуться в штаб-квартиру, и я хотел бы завершить работу в качестве психопомпа.
– Разумеется, – соглашается она, вставая.
Аид берет ее за руку, и они оба уходят. Мойры погружаются в землю, не говоря больше ни слова. Только Танатос остается в комнате, не желая двигаться. Поэтому Гермес уводит меня наружу, под портик дворца, спрятав нас в тени колонны.
– Ты собираешься вернуться? – тут же спрашиваю я.
Я хотела сдержаться, но его отъезд меня расстраивает.
– Да, хочу быть в курсе происходящего и здесь, и в штаб-квартире. Может быть, твоя смерть развяжет языки. Дам тебе совет на время моего отсутствия: не делай ничего, что могло бы оказаться на противоположной чаше весов на твоем суде у Аида.
Мои плечи опускаются.
– Что ты подразумеваешь?
– Цирцея, я тебя знаю… – говорит он с озорной улыбкой. – Знаю, на что ты способна.
Скрещиваю руки, раздраженная.
– Остерегайся Танатоса…
– Кажется, это я поняла, – ворчу я. – Но я не понимаю приговора Миноса. Что значит «я принадлежу Танатосу»?
– Танатосу скучно, и он нашел новую игрушку в твоем лице.
– Прости, что?
– Попридержи язык при нем, и все будет хорошо. А самое главное, ничего не ешь.
Я поднимаю брови. Раз мы вспомнили о еде, у меня урчит в животе.
– Тебе только кажется, что ты испытываешь чувство голода, – напоминает он.
– Почему я не могу есть местную еду?
– Тот, кто съест пищу Преисподней, остается в Преисподней.
Он выглядит полным решимости и целеустремленности, в то время как я ни в чем не уверена.
– Зачем, Гермес? – спрашиваю я его. – Ни один мертвый никогда не возвращался из Преисподней.
– До нас, – отвечает он.
Уверенность, звучащая в его голосе, должна меня подбодрить, но, несмотря на это, она расстраивает и злит.
