– Не переживай, дружок, – говорю я подмастерью с жалобными собачьими глазами. – Мы вернемся, ты и соскучиться не успеешь.
Я, конечно, не стану ему объяснять, что, покидая Флоренцию, хочу устроить себе передышку, вдали от родины надеюсь обрести желанное отдохновение, хоть мне и придется трудиться в поте лица над старым незаконченным заказом в Милане, который давно не похож на тот город, где когда-то правил Лодовико Сфорца, пока французские солдаты не увели его с собой в оковах. Я не скажу юнцу, что, возможно, решился откусить больше, чем смогу проглотить. Гордыня – смертный грех, но я был не в силах сдержать довольную улыбку, когда узнал, что Карл II Амбуазский, наместник французского короля в Милане, нуждается в моих услугах.
Во Флоренции я могу сделаться объектом насмешек, но в Милане у меня, по крайней мере, все еще есть репутация, которая дорогого стоит. Людям не надо знать, что меня призвали в Милан всего лишь для того, чтобы закончить «Мадонну в скалах» – запрестольный образ для Братства Непорочного Зачатия, и что я должен быть там, пока стая голодных молодых хищников от искусства не бросилась разорять мою делянку. И не будем тут вспоминать о длительной тяжбе и нескончаемых письмах, которые гонцы запарились доставлять из Милана во Флоренцию и из Флоренции в Милан. В конце концов Джованни-Амброджо де Предис согласился воздержаться от дальнейшего судебного преследования, если я завершу картину в течение ближайших двух лет. Во Флоренции никому не нужно об этом знать. Пусть думают, что я востребован повсюду и у меня от заказчиков отбоя нет. Надобно поддерживать к себе интерес.
И в любом случае я снова чувствую творческий подъем.
– А как же… как же фреска? – не отстает юнец. – Вы оставите ее незаконченной?
– Пока что да.
– Но, маэстро, что нам делать с вашим незавершенным творением?
Его несчастное лицо становится еще несчастнее. Я же могу лишь отшутиться в ответ:
– А что делают с невестой, которую рано показывать жениху? Прячут под вуалью, разумеется.
По улице разносится дружный смех.
– Ждать придется всего-то три месяца, – говорю я, похлопывая юнца по плечу. – Синьория не потерпит моего отсутствия дольше.
– Три месяца?! – ужасается подмастерье. – Вы шутите? Это же как… как оставить открытую рану на всю зиму!
Я стараюсь сохранять беспечный тон:
– Фреску мы создаем на века, дружок! Что значат по сравнению с этим какие-то полгода?
– Полгода?! Вы только что сказали – три месяца, а теперь – полгода! Фасад собора обледенеет к тому времени, когда мы снова вас увидим!
– Три месяца или шесть – какая разница, дружок? Я же не о годах говорю, не о десятилетиях, не… о веках.
Юнец пытается осмыслить мои слова, а я продолжаю:
– Терпение, друг мой. Мы вернемся из Милана, обещаю тебе, и не будет в городе этом ничего важнее завершения нашей фрески. Договорились?
Подмастерье растерянно озирается, он уже знает, что у него нет выбора. Расцеловав его в обе щеки, я прощаюсь, и бедный мальчишка наконец меня отпускает.
Я киваю двум охранникам, которых нанял защищать наш малый караван. Оба – крепкие мужчины с арбалетами, и у каждого к ноге пристегнуты ремешками ножны с приличного размера кинжалами. Я наблюдаю за последними секундами погрузки и проверки упряжи, затем забираюсь в седло своей тощей клячи.
Милан – средоточие торговых путей, а стало быть, добрая слава в этом городе имеет для меня двойную ценность. Я должен закончить «Мадонну в скалах», а потом возьмусь за прожект виллы для Карла Амбуазского, который приютит у себя нашу маленькую компанию – меня, верного Салаи и Фанфойю. Принимать по одежке люди еще не разучились, в конце концов.
Солнечные лучи почти разогнали утренний туман на улицах Флоренции, когда колеса нашей повозки заскрипели-загрохотали по булыжникам мостовой. Мы направляемся к северным воротам города, а несчастный подмастерье так и стоит у монастыря, один-одинешенек, глядя нам вслед.
БЕЛЛИНА
Беллина никогда не ждала, что Господь будет отвечать на все ее молитвы, но надеялась, что Он услышит самые важные просьбы.
Однажды ночью после долгих часов треволнений, схваток и тяжких трудов по родовспоможению на свет появился чудесный мальчик. Беллина никогда еще не боялась так за жизнь Лизы, как в этот раз, и не отходила от нее ни на шаг, все время шептала на ухо ласковые, успокаивающие слова, пока накатывали и отступали спазмы, в дело шли щипцы и прочие инструменты и пока ей не показали скользкого, орущего младенца.
