Три месяца в Милане незаметно превратились в год. Я имел удовольствие понаблюдать за очередным сбором урожая на моих виноградниках у стен монастыря Санта-Мария-делле-Грацие. Когда доминиканцы хлопали меня по плечам, выражая восхищение моей «Тайной вечерей», красующейся у них в трапезной, я испытывал странную смесь гордости и удрученности. Мне больно было смотреть на собственную фреску столько лет спустя и видеть сотни деталей, которые хотелось бы исправить, да уже нельзя.
Более того, сейчас, прогуливаясь по набережной вдоль Навильо-Гранде, я замечаю, что не все мои спутники счастливы пребыванию в Милане. Фанфойе, к примеру, не терпится вернуться домой, во Флоренцию, и он уже не может это скрыть. Его утомила долгая миланская зима, которая укутывает город густыми туманами, словно норовя нас всех удушить. Мы шагаем мимо лодчонок, на которых торговцы выставляют на продажу всякую утварь; Фанфойя держится особняком, участвуя в беседе лишь пожатием плечами или невнятным бормотанием, когда к нему обращаются.
– Смотрите, смотрите, маэстро! Понтоны здесь служат в основном для того, чтобы сплавлять древесину по каналам.
Это мой новый ученик. Во-первых, он полон воодушевления; во-вторых, талантлив не по годам.
И сейчас, когда мы гуляем всей компанией, я начинаю понимать источник огорчения Фанфойи – вот же он, лишний персонаж, новичок, пылающий юношеской страстью к искусству и изобретениям. Имя ему – Франческо Мельци. Мои давние друзья должны были привыкнуть к новым ученикам – стайки юнцов вьются вокруг меня, куда бы я ни направил стопы. Однако нынче и Фанфойя, и даже Салаи, которому вроде бы надлежит радоваться возвращению в Милан, выглядят так, будто вот-вот бросятся в мутные воды канала.
– Видите, друзья мои? – говорю я, оборачиваясь к Салаи и Фанфойе, которые тащатся позади нас с Мельци. Изо всех сил стараюсь вовлечь их в беседу. – Если бы не инженерные прожекты, такие, как шлюзы на каналах, Милан до сих пор был бы одним огромным болотом. Система шлюзов обеспечивает судоходность, позволяет перевозить соль, зерно и золу на север, к озерам. А обратно лодки доставляют древесину, мрамор, гранит для соборных мастерских в самое сердце города.
Мельци улыбается мне, охваченный восторженным трепетом.
В нашу жизнь Франческо Мельци вошел самым случайным образом. Я мог бы познакомиться с ним при дворе Лодовико, если бы все сложилось иначе и герцог не оказался бы в плену. Ибо отец Мельци, дворянин, состоял на службе у Лодовико после моего давнего отъезда из Милана. А потом в городе настала новая эра. Французский наместник Карл Амбуазский нанял меня для работы на благо короля Людовика XII. И дела мои вроде бы потихоньку пошли в гору. Я даже изловчился наконец уладить тяжбу с де Предисом из-за того запрестольного образа, чтоб он провалился.
Я чувствую себя вполне счастливым, шагая по берегу канала и глядя на впечатляющие гидравлические сооружения, на лавки старьевщиков с витринами, заваленными рухлядью, битой посудой и прочей ерундой, на старух, стирающих белье в мутной воде. Мы огибаем попавшуюся на пути повозку, запряженную мулом, – она нагружена коровьими шкурами и неспешно катит к сыромятням. Навильо-Гранде – тихое местечко, дающее отдохновение от кипучей суеты Милана, где повсюду снуют повозки и всадники, а пешеходы вечно куда-то спешат в разных направлениях.
Я кутаю шею в воротник шерстяного плаща, спасаясь от холодного ветра. Думаю, настоящий художник должен быть выше мелких невзгод и пустяковых дрязг. Моим юным подмастерьям надлежит испытывать лишь признательность мне за то, что я им дал: уютное жилище в Сан-Бабиле, гостеприимство Карла Амбуазского, столы, ломящиеся от яств, – нас потчуют запеченными фазанами с розмарином и жирной подливой, поят винами всех вкусов и цветов.
– А во Флоренции у вас нет таких речных сооружений, маэстро? – спрашивает Мельци.
Я медлю с ответом – сердце щемит от болезненных воспоминаний о моей неудаче с прожектом изменения русла Арно, которая, мнится мне сейчас, случилась целую вечность назад.
– Нет, – говорю я. – На реке Арно у нас только шелкодельные да кожевенные мастерские, ничего более.
– Хотелось бы мне увидеть такие диковинки, маэстро, – невинно сообщает Мельци. – И всякие прочие ваши достопримечательности. Я наслышан о флорентийском соборе. Все, кто его видел воочию, говорят, это чудо чу2дное.
Флоренция…
Должен признать, меня опять потянуло на родину. Я уже несколько дней таскаю в кармане плаща одно письмецо. Мальчишкам о нем пока не сообщил.
В письме говорится, что умер мой родной дядюшка и мне, мол, срочно надлежит вернуться во Флоренцию.
