– Дослушай до конца, – снова заговорил Бардо. – Стефано сделался там важным человеком, духовным вождем. Согласись, в это нетрудно поверить. Но там есть также группа монахов со связями далеко за пределами монастыря, и эти монахи Стефано не подчиняются. Именно они избрали Франческо своей мишенью. Стефано старается отвлечь внимание от вашего дома, но я все равно считаю своим долгом тебя предостеречь – ради твоей безопасности и потому, что знаю, как ты печешься о благе своей госпожи и ее детей. Будь осторожна.
– Бардо! – окликнул его кто-то из мастеров с другого конца мастерской, и Беллина потупилась, пытаясь унять нервную дрожь и круговерть мыслей. Немного собравшись с духом, она побрела к вышивальщицам.
– О чем это вы разговаривали? – подняв голову, спросила шепотом Инноченца, когда Беллина опустилась на свободный стул рядом.
Беллина знала, что от новой подруги ничто не ускользает. Инноченца напоминала ей Дольче – казалось, эта женщина слышит и видит все, что происходит в мастерской.
– Да так, ни о чем, – отозвалась Беллина, взяв работу одной из вышивальщиц, и принялась распускать кривые стежки. – Один из ткацких станков нуждается в починке. – Она вернула кусок шелка девушке в соседнем ряду.
– Ой, врешь, – лукаво усмехнулась Инноченца. – Уж я-то заметила, как Бардо за тобой увивается.
– А теперь
– Вообще ты с ним поосторожнее, – тихо предупредила Инноченца. – Я слыхала, он крепко связан с теми, кто против возвращения Медичи во Флоренцию.
– Не понимаю, о чем ты. – Беллина взяла работу у другой женщины и принялась усердно развязывать запутавшуюся нитку.
Мы все-таки возвращаемся на север. В этот раз я возьму портрет синьоры с собой.
Жена торговца шелком, печальная Лиза. Есть в ней что-то такое… Раньше я этого не замечал.
Я ставлю незаконченный портрет на мольберт и рассматриваю выражение ее лица. Она только начала улыбаться, это тот самый момент, когда радость таится в уголках глаз. Кто-то заметит в ее взгляде материнскую ласку, но есть в нем, кажется, и что-то кокетливое, дразнящее – проблеск сдерживаемого пыла, искра истинной женской сущности, мерцающая во тьме.
Мы собирались ехать в Милан, но из-за военных конфликтов, вспыхнувших на севере, юге и востоке, Мельци уговорил меня погостить на вилле его семьи у берега реки Адды. Он сказал, лучше переждать там, пока все не успокоится и наши покровители не переключат свое высочайшее внимание с войны на искусство.
Вилла Мельци стала для нас островком покоя среди массового безумия, ярости и насилия, разбушевавшегося в городах. Вилла возвышается на краю обрыва у излучины Адды, по глади которой скользят лебеди в тени склоненных ив. Мать Мельци, дородная женщина примерно моих лет, потчует нас и всячески опекает, как родных. После обеда я ложусь подремать. По вечерам спускаюсь на берег и слушаю шепот воды. Здесь я дышу.
Часы слагаются в дни, дни – в недели, недели – в месяцы. Я рисую. Пишу красками. Смотрю на портрет загадочной Лизы. Теперь меня занимает ландшафт на дальнем плане; я упражняюсь на нем в создании плавных переходов цвета, чтобы достичь эффекта легкой дымки. Размышляю, чего бы еще добавить. Годами я почти не вспоминал о заказе от Франческо дель Джокондо. А сейчас вот картина мстит мне за долгое нежелание ее писать. Я никак не могу ее закончить. Никак не могу отпустить.
В полдень матушка Мельци подает всем сочную ягнятину, не забывая о том, что я предпочитаю не есть мясо животных, поэтому для меня готовят отдельно. Мельци наслаждается материнской заботой. Салаи смирился с его присутствием в моем ближнем кругу. А Фанфойя решил вернуться во Флоренцию. Теперь Салаи и моего самого юного ученика, похоже, объединяет дух истинного товарищества. Приятно знать, что я сыграл пусть и малую, но все же заметную роль в создании чьей-то дружбы. Теперь мы все вместе можем жить в поместье моего дядюшки и пользоваться гостеприимством семьи Мельци.
За каждой трапезой завязываются разговоры о войне и о бесконечных интригах власть имущих, на кои мы не в силах повлиять.
– В Сан-Кристофоро проложат новый канал, – говорит Мельци, – если, конечно, в Милане когда-нибудь воцарится мир.
– Война не может длиться вечно, – отзываюсь я. – Французы уже отсчитывают свои победы. Меня пригласили подготовить для короля Людовика Двенадцатого торжественное празднование его завоевания Венеции. Возможно, Милан – следующий на очереди.
Матушка Мельци ставит на стол восхитительный торт, и я уже предвкушаю, как у меня на языке будут таять рассыпчатое миндальное тесто, сливки, сахарная пудра…
– С днем рождения, маэстро Леонардо! – восклицает Мельци. – Сколько же вам лет исполнилось?
Я мысленно пытаюсь сосчитать.
– Сдается мне, около шестидесяти.
