Я сдерживаюсь, чтобы не ответить сразу. Воцаряется тишина. Густая. Давящая. Неприятная. Батюшка мой вышагивает туда-обратно – вот-вот протопчет колею в каменных плитах галереи крытого дворика-клуатра в монастыре Сантиссима-Аннунциата, монахи которого – стараниями моего почтенного родителя – согласились меня приютить.
Я перебираю наброски на рабочем столе, уже заваленном распакованными кистями и красками. Послушнику по имени Стефано – молодому человеку с огненными очами – вменили в обязанность снять мои сундуки с повозки и перетащить их в помещение, отданное мне под мастерскую. В келье, примыкающей к галерее, Салаи распаковывает мои вещи, перетряхивает бархатные и шелковые плащи, развешивает их на окне проветриться.
– Мне скоро пятьдесят, отец, – говорю я в конце концов. – Сдается мне, я достаточно взрослый, чтобы самостоятельно решать, что для меня благо. В Милане я как-то ухитрялся выживать много лет без вашей помощи, позвольте напомнить.
Я мог бы и дальше распространяться на ту же тему, но не вижу смысла. Этот разговор у нас тянется годами. Я всего лишь самый старший из двенадцати его детей от одной любовницы и четырех жен, но тот факт, что я его первенец, пусть и незаконнорожденный, имеет для отца важное значение. Однако он ждет от меня слишком много для человека, который так и не признал до конца своего сына как законного наследника. Впрочем, не дело говорить об этом вслух.
– Ха! – звучит мне в ответ.
Отец трясет головой так, что его обвисшие щеки мотаются из стороны в сторону, как брыли у старого пса. За то время, что мы не виделись, лицо его сделалось заскорузлым, шишковатым, изрезанным сетью морщин. Он потерял почти все зубы. Но есть вещи, которые не меняются.
– Ты понятия не имеешь о том, что пришлось пережить нам здесь, во Флоренции, после твоего отъезда.
Салаи появляется из кельи с отрезом пурпурного шелка – подарком от одной из дам при дворе Лодовико, полученным мною много лет назад. Шелк он аккуратно расстилает на столе – очень уместное цветовое пятно вносит оживление в тусклые серо-бурые декорации, предоставленные монахами.
– Если вы про ту пакостную историю с Савонаролой, то я в курсе, – говорю я, – но это уже дело прошлое. Милан, знаете ли, тоже не райское местечко.
– Ну, ты там как сыр в масле катался! – Отец устремляет на меня пронзительный взор темных, близко посаженных глаз.
Я человек мирный, но отца моего хлебом не корми дай поспорить, покричать, пометать громы и молнии. Он и карьеру сделал на спорах по поводу мельчайших нюансов в контрактах и соглашениях между богатыми флорентийскими гражданами. Сражаться с ним из-за достоинств и недостатков Флоренции и Милана бессмысленно.
Засим опять следует долгое молчание.
– Я знал, что не надо сюда приезжать, – бормочу я в конце концов. Хватаю со стола кисти и делаю вид, что собираюсь положить их обратно в дорожную суму. Не хочу возвращаться к тем годам, когда постоянно чувствовал отцовское недовольство и разочарование мною. Эти годы я всегда несу в памяти как свой крест.
– Леонардо, сынок… – Старик вдруг переходит к действию – хватает меня за руки костлявыми пальцами. – Dai[39], перестань. Я забочусь о твоем благе. Все эти безумные штуковины, которые ты выдумываешь, машины твои, механизмы… Ты без толку тратишь время! Их выбросят и забудут, не успев воспользоваться. И тебя забудут вместе с ними!
За любым ласковым словом от отца всегда следует какой-нибудь болезненный укол. Я не дрогнув встречаю взгляд его темных глаз:
– Вот увидите, отец, они меня прославят!
Я уже настраиваюсь на длительный спор, но неожиданно старик вздыхает:
– Возьми заказ на светский портрет, figlio[40], и не отказывайся от других, которые воспоследуют, – говорит он и снова начинает хождение туда-сюда. – Все, о чем я тебя прошу – это чтобы ты направил свои усилия в полезное русло. Ты потратил годы на изобретения и на поиски людей, наделенных властью. Знаю, тебе по сердцу жизнь при дворе, но это ни к чему не приведет тебя в итоге. А может статься, приведет к гибели. Тебе еще повезло, что ты добрался сюда из Милана целым и невредимым.
– Я начерчу и построю машину, которая поможет выигрывать войны, и это принесет мне куда больше выгоды, чем расписывание стен в пыли за алтарем в каком-нибудь монастыре, где никто никогда не увидит мою работу, – говорю я, пренебрежительно обводя рукой замкнутый монастырский дворик.
Но отец не сдается:
– Начертить неисповедимые пути истории у себя в тетрадях ты все равно не сможешь. Войну нельзя выиграть с одной лишь помощью подводной лодки, летающей машины или бронированной колесницы.
Должен признать, аргументы хороши. Отец свое дело знает. Недаром к нему как к нотариусу и советнику обращаются самые просвещенные из флорентийцев. По той же причине и сервиты наняли его для участия в переговорах по их торговым делам.
Я жду, пока страсти немного улягутся, атмосфера разрядится, затем достаю из рукава контракт, подписанный с монахами, и кладу его на стол.
– Как видите, я уже принял предложение сервитов. Контракт вы, разумеется, составили сами.
Он кивает:
