Наконец предвестья весны добрались и до уединенного замка – вдоль тропинок начали зеленеть травинки, запахло пропитанными дождевой водой мхами; сквозь корку снега, хрустевшую у Анны под ногами, то здесь, то там стали пробиваться первоцветы. С Коррадо девушка не виделась с тех пор, как он и месье Шоммер вернулись в Шамбор несколько месяцев назад. А ее письма к Кики и Марселю оставались без ответа. Порой тишина в замке была оглушительной, и тогда Анна спасалась от нее прогулками по лужайкам и гравийным дорожкам в парке. Если рядом не было Пьера с его ехидными замечаниями, отеческими нравоучениями или байками о далекой молодости в Мозеле, зима казалась Анне нескончаемым сумеречным пространством одиночества.
Когда война уже стала представляться ей чем-то далеким и нереальным, сбылись худшие опасения: немцы все-таки вторглись на территорию Франции. Наступление шло через Бельгию и Арденны.
– Месье Жожар прислал срочную телеграмму. Экспонаты, оставшиеся в Лувре, теперь точно в опасности, – объявил сотрудникам начальник хранилища. – У нас нет выбора. Нужно вернуться за ними, пока не явились немцы.
Это означало возвращение домой, в Париж. Анна понимала, что это опасно, но если ей повезет, она найдет там Кики и Марселя.
Анна ударила по тормозам так резко, что ее бросило вперед, на рулевое колесо, и гудок грузовика невольно присоединился к какофонии на дороге. Перед бампером какой-то старик с тележкой гневно грозил ей пальцем.
– Извините! Простите! – выдохнула Анна в ужасе от того, что чуть не задавила человека.
Пьер на пассажирском сиденье покачал головой:
– Ты не виновата, chérie[41]. Он вылез на дорогу прямо перед тобой.
Анна с трудом сглотнула.
– Если мы еще до Парижа не добрались, а я уже так плохо справляюсь, как мы поедем обратно с кузовом, набитым картинами?
– Все будет хорошо, – попытался успокоить ее Пьер, но прозвучало это так, будто он и сам своим словам не верил. У него к тому же побелели костяшки пальцев, которыми он вцепился в козырек лежавшего на коленях форменного кепи.
– Охранять «Мону Лизу» было проще по сравнению с этим, – сказала Анна, но тут она слегка покривила душой. С одной стороной, отправляясь в столицу вместе с небольшой группой музейного персонала, она с тревогой и сожалением думала, что придется оставить далеко позади сокровища Лувра, в особенности одну картину, запертую в армуаре с инкрустацией из черного дерева, стоящем в гостиной замка. С другой – была рада возможности вернуться в Париж, даже за рулем большого неуклюжего грузовика и даже зная, что немецкая армия уже находится на подступах к городу.
Однако сейчас, въезжая в парижское предместье, она все больше нервничала.
– Германские танки уже в Пикардии, – сказал Пьер, словно прочел ее мысли. Глаза его сейчас горели яростью, и Анна на секунду представила себе молодого Пьера, который уже сражался с тем же врагом больше двадцати лет назад на полях Великой войны. – Столица перед ними беззащитна.
«Беззащитна…» В сердце Анны стрелой вонзился страх. Как бы ей ни хотелось застать Марселя и Кики дома, в их квартире, сейчас она мысленно взмолилась, чтобы мать с братом уже покинули город. А если они еще там, как их уговорить уехать подальше вместе с ней, в сельскую местность, где они будут в относительной безопасности? Некоторые музейные работники в эвакуации уже разослали своим родственникам письма с просьбой присоединиться к ним. Но подействуют ли уговоры на мать?
Анна взялась за рычаг переключения передач, и грузовик покатил дальше, виляя между целыми группами пешеходов, то и дело выходивших на проезжую часть. В зеркале мелькнуло лицо Кристианы Дерош-Ноблькур, куратора отдела древностей, – она сидела за рулем собственного старенького «Ситроена», который словно плыл в бурном потоке позади них. Покрышки «Ситроена» протерлись почти до дыр уже в первый раз, когда Кристиана приехала в Шамбор с первой партией экспонатов. Коррадо был в ужасе, делясь с Анной этим наблюдением. Он недоумевал, как ей удалось добраться до замка целой и невредимой. А теперь, значит, Кристиана совершила еще один вынужденный бросок до Парижа…
По мере приближения к городу становилось ясно, что кроме их небольшого конвоя никто в Париж не едет – все его покидают.
Когда наконец в поле зрения показались знакомый силуэт Эйфелевой башни и длинная крыша Лувра, Анна сглотнула подкативший к горлу ком. Они въехали на луврский двор Наполеона. Фасады музея по-прежнему прятались за строительными лесами и мешками с песком. Высокие окна были темны и пусты, как глазницы огромного черепа. Лувр, который она так любила, превратился в пустую раковину, лишенную самого ценного.
