– Мы с тобой останемся в Лок-Дьё, – похлопала Люси ее по плечу. – Нам опять предстоит инвентаризация. Будем составлять новые описи всего, что прибудет в хранилище. А водителям придется сразу развернуться и срочно ехать в Шамбор.
– Но Пьер говорит, что Шамбор станет следующей целью немцев. Туда опасно возвращаться!
– Будем надеяться на скорое перемирие – Петен[46] хочет добиться прекращения огня. Так или иначе, в Шамборе остались уникальные экспонаты, – сказала Люси. – Не говоря уж о ящиках с архивными документами и описями.
Анна невольно посмотрела в ту сторону, где Коррадо все еще возился с веревками, закрепляя брезент на своем кузове.
– Не переживай, – сказала Люси, будто прочла ее мысли. – Они в Шамборе не задержатся, только заберут новый груз и приедут.
– Ясно, – кивнула Анна, но на сердце у нее было тяжело.
Она прислонилась к дверце своего грузовика и наблюдала, как в сумерках месье Дюпон подходит к Коррадо.
– Это из-за тебя мы выбрали неверный путь, – прорычал начальник службы безопасности Лувра, – и влипли черт знает во что!
На дверях старинного баптистерия возле нашего собора изображен человек, приготовившийся зарезать родного сына. Я подхожу ближе, чтобы получше рассмотреть Авраама и Исаака в холодном утреннем свете. Винить в своих бедах мне кроме себя некого – я сам выбрал неверный путь и влип черт знает во что.
Можно было догадаться, что с Чезаре Борджиа у меня дела не заладятся. Салаи оказался прав: работать на Борджиа – все равно что сунуться в берлогу к дикому зверю. И вот теперь я смотрю в ярко-синее зимнее небо над пирамидальной крышей флорентийского баптистерия и честно признаюсь, что мне очень повезло сбежать от Борджиа целым и невредимым, сохранив при этом здравый рассудок.
Граждане Флоренции приносят младенцев к этой древней крестильной купели, дабы они обрели второе рождение через окропление святой водой и прикосновение большого пальца священника ко лбу. И как бы неприятно не было мне это признавать, есть странное утешение в том, что я все-таки вернулся в родные, привычные края. Спустя месяцы, проведенные вдали от Флоренции, я чувствую, что снова обрел дом. Быть может, порой надо что-то потерять, чтобы научиться ценить принимавшееся раньше как данность.
Да, понимаю, у Салаи есть все основания злиться на меня до скончания дней. Он мог найти себе другого мастера. Однако же когда я вернулся в оставленные за мной келью и мастерскую в Сантиссима-Аннунциата, он пришел ко мне. Верный друг.
Монахи вроде бы тоже решили меня простить за то, что я сбежал к известному тирану и несколько месяцев не давал о себе знать. Настоятель даже устроил в честь моего освобождения из когтей Чезаре Борджиа торжественный обед в трапезной Сантиссима-Аннунциата. За обедом он, к моему изумлению, оповестил, что сервиты собираются открыть свой монастырь для почтенной публики, дабы желающие могли полюбоваться моим картоном[47] для центральной части запрестольного образа.
Возможно, с их стороны это просто уловка, чтобы меня задобрить и тем самым понудить довершить начатое. Или же они дают мне последний шанс, а если я им не воспользуюсь, вернут заказ Филиппино Липпи, которого изначально хотели нанять для работы. Настоятель разыгрывает из себя простого монаха и добряка, но за этой маской скрывается старый коварный лис. Он знает, что нам, художникам, необходимы восторженные зрители. Да и, возможно, он прав: выставить на показ мое начатое творение – единственный способ добиться от меня исполнения обязательств по договору до конца.
Еще раз окидывая взглядом великолепные бронзовые двери баптистерия, я не могу не признать, что мы, флорентийцы, любим публичные состязания. За последнюю сотню лет результатом подобных состязаний стали каждый из трех комплектов дверей в баптистерии. Самый прекрасный из них, на мой взгляд, расположен напротив собора – те самые бронзовые створки, что я рассматриваю. Они выкованы золотых дел мастером и ваятелем Лоренцо Гиберти несколько поколений назад. Говорят, мастер Гиберти потратил двадцать пять лет жизни на то, чтобы воплотить в бронзе сцены из Ветхого Завета. Старик и себя тут увековечил, оставил автопортрет – вон его позолоченная голова словно высовывается из круглого окошка. Я подступаю ближе, чтобы получше разглядеть лысеющего синьора с самодовольной улыбкой.
Когда старик Гиберти выиграл заказ на двери для баптистерия много-много лет назад, творческий аспект состязания возобладал в последний раз, поразив флорентийцев. Я пребываю в убеждении, что итоги подобных турниров имеют в большей степени политическую и идеологическую подоплеку, они спорны, предвзяты и несправедливы. Граждане Флоренции находят усладу в дискуссиях вокруг этих демонстраций мастерства и таланта, а также в величии замыслов, каковые должны внести изменения в облик города. Остальное для них – дело десятое.
