В глубине большого двора, в самой тени, среди штабелей досок и грязных мраморных плит, по которым разгуливают голуби, молодой Микеланджело Буонарроти соорудил деревянный барак. Не могу не присвистнуть. Ясное дело, каменотес не хочет, чтобы прохожие таращились, как он работает. Откуда у этого юнца взяться уверенности в себе? У меня-то ее хватает, я вполне могу выставить на обозрение незаконченную работу, а он предпочел уединение и даже построил высокие деревянные стены для защиты от досужих взглядов.
И вместе с тем… укрывшись от зевак, он только раздразнил их любопытство. Если от человека что-то спрятать, ему еще больше захочется это увидеть. Блистательная идея! Почему она раньше не приходила мне в голову? Пожалуй, я слишком торопился показывать свои творения публике…
Еще несколько прохожих останавливаются и приникают к решетке. Кто-то шепчет, что скульптор ваяет исполина, колосса, un gigante[51], каких мир еще не видывал, прямо там, за деревянными стенами. Микеланджело высекает статую из цельной глыбы каррарского мрамора.
Ничего не могу с собой поделать – тоже останавливаюсь у решетки и медлю уходить. Несколько минут слышен только звонкий стук долота по мрамору.
Внезапно я понимаю, что все мои терзания остаться здесь или уехать тщетны. Флоренция всегда будет моим личным адом. Я не смогу вырваться из этого города с широкими площадями и узколобыми людьми. Флорентийцы не устремляют взоров дальше своих статусных побрякушек, портретов синьор и мраморных истуканов.
– Как это не заплатит? – говорю я.
Отец поджимает губы и скрещивает руки на груди. Он прохаживается по моей спальне, точнее по монастырской келье; рассеянно проводит пальцами по серебряным иглам с костяными рукоятками – инструментам для рисования, привезенным мною из Милана и сейчас аккуратно разложенным на рабочем столе. Отец явился, чтобы проводить меня в дом Франческо дель Джокондо, где нас уже ждет его жена Лиза. Однако такие новости я услышать не ожидал.
– Франческо не верит, что ты закончишь портрет, если получишь деньги заранее, – поясняет отец.
На дворе раннее утро. Кричат петухи, цокают подковами лошади, скрипят повозки, разносчики воды орут на улице под окном. Монахи отпели молитвословия первого часа[52] и готовятся к походу в трапезную, где повар уже лязгает ковшом по кастрюле с исходящей па2ром овсяной кашей.
Я встал затемно, чтобы успеть совершить омовение с ароматным мылом и умаститься благовониями. Вытерся насухо полотенцем; пальцами расправил кудри – колечко к колечку, одно за другим – и только после этого расчесал бороду. Нарядился в разноцветные шелка и атлас, да так, что в итоге и сам уподобился торговцу шелком, дабы порадовать будущего нанимателя. Наниматели, они именно этого и ждут.
И тут отец сообщает, что Франческо дель Джокондо ждет от меня вовсе не этого, а самого что ни на есть худшего!
Старик барабанит пальцами по рассохшимся доскам моего рабочего стола.
– Боюсь, твоя репутация идет впереди тебя, – говорит он, кивая в сторону монастырской галереи.
Ну да, я знаю, монахи не слишком-то были рады тому, что я оставил их с эскизом к запрестольному образу, а сам умчался с Макиавелли в Пизу. Но какое отношение это имеет к портрету жены шелкодела?
– Нелепица какая-то! – говорю я. – Для герцога Миланского я выполнил множество заказов от начала до конца. Это что, не в счет для моей репутации?
О письме, рядом с которым барабанит пальцами по столу отец, я упоминать не стану. Мой коллега Джованни-Амброджо де Предис просит меня срочно вернуться в Милан во исполнение условий договора на создание алтаря для Братства Непорочного Зачатия.
– Кроме того, – продолжаю я, – Франческо дель Джокондо со всеми своими домочадцами уже видел мой картон к запрестольному образу и должен понимать, на что я способен!
Отец кивает:
– Вот именно. Он понимает. А с монахами я уже все уладил, – добавляет он, проследив мой взгляд в сторону дверей.
Мне повезло, что настоятель Сантиссима-Аннунциата, вопреки своему отречению от земных благ, находит полезным мое общество. Я заметил, что стал своего рода предметом роскоши и для него, и для всего монастыря. Я всегда пребываю в хорошем настроении, умею поддержать беседу, наряжаюсь как на праздник – потому-то мое присутствие в этом унылом месте и снискало мне расположение настоятеля.
Отец хмурится:
– Тебе повезло, что я своим заступничеством помог сохранить этот заказ, Лео. В противном случае тебе бы дали от ворот поворот. Меньшее из того, что ты можешь сделать, – это написать-таки портрет упомянутой синьоры. С задатком или без задатка.
Еще вчера я думал, что смогу убедить Франческо дель Джокондо раскошелиться ради супруги на щедрый гонорар за портрет и что он заплатит мне кругленькую сумму вперед… Но я ошибся.
Как же часто я ошибаюсь…
БЕЛЛИНА
