Анна вздохнула с некоторым облегчением, хотя при мысли, что немецкие военные кутят в реквизированных столичных особняках, ей сделалось дурно. Но если Кики все же осталась в квартире или в своем кабаре, тогда она должна быть жива. Если, конечно, не разозлила каких-нибудь немецких солдат…
Анна устроилась поудобнее на жестком скрипучем сиденье. По сравнению с неуклюжим, как корова, громоздким грузовиком, который ей пришлось водить на юге Франции, старенькая легковушка Андре казалась шустрой беговой лошадкой. Они уже миновали заболоченные равнины Пуату – Марэ-Пуатевен – и впереди показались первые пологие холмы Долины Луары. Машина покатила дальше по пустым дорогам с плавными извивами и поворотами. Сколько им еще ехать спокойно до первого немецкого блокпоста? До первых танков?..
– Париж перестал быть городом света, – продолжала Кристиана. – Ночами там рокочут моторы, над Лувром проносятся военные самолеты. На фасадах развешаны флаги со свастикой.
Анна отказывалась мысленно рисовать себе эту картину, но образ сам возник в голове: величественные колоннады Лувра, символ французской культуры, всемирная цитадель творчества и красоты, место, которое она любила больше всего на свете, изуродованное нацистскими знаменами, развевающимися под окнами.
– Немцы поставили свои танки во дворе Наполеона. Тошно было на это смотреть, – поморщилась Кристиана.
– В голове не укладывается… – подала голос Люси с заднего сиденья. – Они ходят по нашим галереям грязными сапогами.
– Да, – кивнула Кристиана. – Но не забывай, что там почти ничего не осталось. Видела бы ты лица нацистских офицеров, когда мы с месье Жожаром водили их из одной пустой галереи в другую.
Уже несколько недель Кристиана колесила по разным хранилищам на своей старой машине, снабженная целой кипой официальных документов с печатями и штампами, удостоверяющими, что она уважаемый луврский куратор и ей разрешено перемещаться по оккупированной зоне. У Люси и Анны были при себе такие же стопки поспешно состряпанных и присланных из Парижа бумаг, каковые надлежало предъявить в случае, если немцы остановят их по дороге.
Анна не смогла сдержать довольную улыбку:
– Нацисты, наверно, верили, что их там ждут несметные сокровища!
– Да уж, – хмыкнула Кристиана. – Конечно, верили. А вместо этого обнаружили прекрасное, но почти пустое здание.
– А со скульптурами все в порядке? – спросила Люси.
Анна подумала про обложенные мешками с песком Венеру Милосскую, «Рабов» Микеланджело и другие статуи, которые было слишком рискованно перевозить в другое место.
– Пока что да, – отозвалась Кристиана. – Только выглядят они брошенными и одинокими в пустых галереях. Немцы, разумеется, были в ярости. И теперь хотят знать, где все остальное.
– Все это принадлежит нам! – выпалила Анна.
Кристиана пожала плечами:
– Ну, по правде говоря, не совсем так, дорогая. Можно ли сказать, что мраморы Элгина или Розеттский камень «принадлежат» Великобритании?[55] Вот и к нам в Лувр сокровища попадали разными путями и из разных рук – где они только не побывали до этого, каких только владельцев не знали. Они не наша собственность, нет. Мы всего лишь хранители. Наша задача – беречь их и защищать от ущерба и уничтожения. А принадлежат они всему человечеству, всей цивилизации. Они принадлежат будущему.
Некоторое время после этого женщины ехали в молчании; Анна пыталась осознать, что она – лишь временная хранительница коллекции, одна из многих в длинной веренице целых поколений защитников бессмертных шедевров. Что эти произведения искусства существовали задолго до нее и будут существовать после. И еще что нужен богатый опыт египтолога, чтобы понять это вот так, сразу, заглянув за рамки настоящего и постигшей их катастрофы в реальном времени.
Люси наклонилась к ним с заднего сиденья:
– Как вы думаете, немцы знают, где искать основную часть коллекции?
– Мы им не сказали, – покачала головой Кристиана, – но они быстро добрались до Шамбора и, я подозреваю, уже вычислили некоторые другие новые хранилища. Но о Лок-Дьё им, судя по всему, ничего неизвестно, по крайней мере пока.
– А что они сделают, если найдут какое-нибудь хранилище? – спросила Анна.
Кристиана откинула с лица прядь волос.
– Они уже требуют, чтобы мы всё вернули в Париж. Говорят, что откроют в городе музеи и тем самым покажут, что культурная жизнь при немецкой оккупации пойдет своим чередом.
– Ложь, – фыркнула Люси на заднем сиденье.
– Разумеется, ложь, – кивнула Кристиана, – я видела, как высшие чины из нацистских офицеров присваивают произведения искусства и отправляют их к себе домой. Слышала, что «Даму с горностаем» кисти Леонардо да Винчи украл из частного собрания в Польше какой-то их генерал. Нацисты поклялись завладеть всеми работами Леонардо.
Анна представила себе, что портрет Моны Лизы висит в кабинете Гитлера. Она не может повлиять на судьбу матери и брата, но наверняка же в ее силах попытаться спасти драгоценные экспонаты, которые она призвана защищать…
– Надо им помешать, – заявила девушка.
