– Я веду дневник, записываю все, что у нас происходит в эвакуации. Мне кажется, важно, чтобы люди знали о судьбе экспонатов Лувра. Возможно, когда-нибудь Франция снова станет свободной, и тогда пусть все вспомнят о том, что были храбрецы, такие, как ты и моя жена, те, кто рисковал жизнью ради спасения произведений искусства.
– Почему ты прячешь свой дневник?
Андре почесал лысую макушку.
– Просто не хочу, чтобы немцы его нашли, если придут сюда. Иначе они узнают, где мы организовали другие хранилища коллекции, и все заберут.
Анна вздрогнула. Солнечный зимний день больше не казался ей тихим и мирным.
– Значит, ты думаешь, что они все-таки могут прийти в Монтобан? После всего, что мы сделали, чтобы спрятать коллекцию подальше…
Андре, многозначительно кивнув, подошел к заиндевевшему окну и взглянул вниз, на лужайку.
– Поэтому Рене считает, что необходимо заручиться поддержкой правительства Петена и добиться оформления всех документов. Он надеется, что это даст нам возможность покинуть город, даже если гунны будут уже у ворот. Маршал Петен и его чиновники создают здесь видимость нормальной жизни. Но мы не должны обманываться. Немцы наступают.
У Анны перехватило горло от отчаяния.
– Неужели мы больше ничего не можем сделать, Андре? Месье Юиг говорил об отрядах Сопротивления… где-то в лесах…
Андре отвел глаза и несколько секунд хранил молчание, словно решая, достойна ли Анна доверия. Затем осторожно заговорил:
– В окрестных деревнях есть люди, которые верят, что мы можем противостоять немцам. Ячейки Сопротивления разбросаны по всей свободной зоне. Мужчины и женщины небольшими группами уходят в леса, собираются в домах, обсуждают планы. Ведут разведывательные действия. Возможно, такие герои есть и здесь, в Монтобане.
Той ночью Анна долго ворочалась с боку на бок, обдумывая разговор с Андре. Когда же она наконец задремала, ей до утра снились мужчины и женщины, скрывающиеся в лесах.
Дожди зарядили задолго до того, как мой мул добрел до Пизы, и к тому времени, когда я все-таки прибыл на место, где шло строительство каналов, было уже поздно.
Ветер треплет мою длинную курчавую бороду. Я поднимаюсь на деревянный помост и обозреваю картину катастрофы. Похоже на дурной сон, но мне это, увы, не пригрезилось, я бодрствую. Мои смелые идеи, мои безупречные чертежи – все пошло прахом, все уничтожено.
Несколько месяцев мы с Макиавелли трудились над идеальным прожектом. Чтобы изменить течение Арно, надо было вырубить туннель в горе усилиями тысячи работников. Если бы все пошло по нашему плану, очень скоро пизанцы лишились бы воды. Совсем. Ни попить, ни помыться. Их пшеничные поля должны были обратиться в груды соломы. А река понесла бы свои воды в другом направлении, чтобы наконец-то открыть для Флоренции путь к морю.
Однако вместо этого Арно растекся по необъятной равнине. Земляные каналы, которые я спроектировал, размыло водой – укрепленные стенки не выдержали. Река снесла все на своем пути и разлилась малыми озерами, которые кишат комарами, несущими малярию. Макиавелли сказал, много людей уже умерло от этого окаянного недуга. Он деликатничал, старался донести до меня эту новость тактично, но как можно смягчить такой удар – известие о потерянных жизнях?
Синьория наняла инженера, чтобы развернуть реку в соответствии с предоставленными мною чертежами, но этот идиот не следовал моим указаниям. Рабочие под его руководством вырыли слишком мелкие каналы, так что резервуар оказался выше уровня русла. Когда пустили воду, она снесла земляные стены, потому что ее не сумели как следует направить. Отряд пизанских солдат вышел из города и под покровом ночи учинил разрушения, довершив работу, начатую неумелыми строителями каналов, и уничтожив весь наш прожект.
Имя мое будет покрыто позором. На меня возложат всю ответственность.
Я хочу лишь одного – как можно скорее покинуть это место, но Флоренция не станет для меня тихой гаванью. Ибо там все принятые мною заказы – на запрестольные образы, на фрески для Синьории, на портрет жены торговца шелками – не просто не выполнены, работа над ними, можно сказать, даже не начиналась. А разговоры в городе в ближайшее время будут только о той здоровенной статуе Микеланджело Буонарроти. Он своего добился – власти установят мраморного гиганта на Пьяцца-делла-Синьория, не где-нибудь. Как символ Флорентийской республики.
И вот теперь еще это… Катастрофа на берегах Арно поставит на мне крест. Меня втопчут в грязь, прямо на дороге, которую я должен уступить молодым…
– Маэстро Лео!
Не успел я вспомнить о Салаи, а тот уже стоит рядом со мной. Лицо у мальчишки белее белого, губы дрожат.
– Что случилось? Ты не заболел? – спрашиваю я.
Он трясет головой:
– Нет, синьор, со мной-то все в порядке, а вот… – Он нервно оглядывается через плечо. – В общем, нам надо возвращаться. Только что примчался гонец из Флоренции. Ваши друзья сказали, что лучше вам услышать дурную весть не от него, а от меня…
– Какую-такую весть? Что стряслось-то?
Он хватает меня за рукав и произносит тихо:
