– Тогда, у двора соборных мастерских… – начала она и замолчала, не зная, как облечь в слова свой вопрос. В задумчивости прошлась по кухне и остановилась спиной к остывшей кирпичной печи, разинувшей черный зев. – Ты тогда сказал кое-что о скульптуре… о том великане из мрамора… Сказал, что его могут уничтожить.
Герардо изобразил свою коронную ослепительную улыбку, но Беллина видела, что он пребывает в некотором замешательстве. Молодой человек потянулся к вазе с фруктами.
– Яблочко хочешь, Беллина?
– Нет, спасибо. – Она оттолкнула его руку с яблоком. – Герардо, что означали твои слова о статуе?
– Ну-у, – протянул он, – дотащить этого гиганта от собора до Пьяцца-делла-Синьория будет не так-то просто. – И пожал плечами. – По пути всякое может случиться. Вот и все.
Беллина прищурилась:
– Тебе ведь известно о том, что именно может случиться, да?
Он снова пожал плечами:
– Не исключено.
– Герардо! Чего нам точно не нужно, так это привлекать внимание к этому дому, – заявила Беллина. – Я слышала… всякое. Слышала, что некие… граждане следят за Франческо и Лизой. Мы не можем допустить, чтобы они оказались в опасности, да? – На секунду мысли ее устремились к портрету, написанному мастером Леонардо. Быть может, он тоже в опасности?..
Беллина подергала шнурок маленького латунного колокольчика на двери обивочной мастерской, принадлежащей семье Бардо, и принялась ждать, глядя, как ее дыхание в холодном воздухе превращается в облачка пара. Стефано сказал, что, когда он примет послушничество в монастыре, Беллина может делиться добытыми в доме Франческо секретами с его старшим братом. Но помнит ли Бардо спустя столько времени, кто она такая? И как он распорядится сведениями, которые выжигают ей нутро и рвутся наружу?
– Мамы дома нет, – сообщил темноглазый маленький мальчик, высунув голову в только что открытую дверь.
– Я пришла к Бар… к твоему отцу, – сказала Беллина.
Бардо она нашла за раскройным столом – он заправлял длинную, винного цвета нить в небольшое хитроумное приспособление из дерева, которое использовалось для сшивания толстых парчовых тканей. Мастерская казалась теплой, уютной и гостеприимной – то ли рабочий кабинет, то ли жилая комната, а скорее и то и другое. Здесь, видимо, были владения жены Бардо – она принимала заказы, сама трудилась, судя по отложенной вышивке, и воспитывала троих малых детей, пока Бардо работал на Франческо в его шелкодельных мастерских. Темноглазый мальчик лет семи уселся рядом с отцом на скамью. У них за спиной до потолка высились полки с шелками черного, фиолетового, пурпурного, лазурного и зеленого цветов.
– Беллина Сарди! – воскликнул Бардо. – Не видел тебя со дня свадьбы моей сестры. Чем могу служить?
Беллина даже зарумянилась от того, что он так быстро вспомнил ее имя.
– Я… Твой брат, до того как принять послушничество, сказал, что я могу… передавать все, что услышу, тебе… И что ты знаешь, как распорядиться этими сведениями.
Бардо тотчас поднялся со скамьи и крепко взял ее за локоть:
– Идем, – тихо сказал он. – Поговорим наверху.
Они оставили мальчика возиться с челноком и нитками. Беллина последовала за Бардо наверх по узкой и крутой винтовой лестнице.
– Жена на рынок пошла, а кузены разъехались по делам, – сказал он под скрип старых ступенек.
На втором этаже Беллина осмотрелась – любопытно было, как живет простой ремесленник. В очаге скопилась сажа – здесь тысячи раз готовили еду; на крючках висели шерстяные плащи детей; в корзинке лежала вышивка старшей дочери, наполовину готовая. Здесь не было ни золоченых шкатулок, ни расписных кувшинов, ни портретов. Не было слуг, а стало быть, и постоянных интриг с перешептываниями за спиной хозяев; не было поваров с их вечными требованиями раздобыть какие-нибудь редкие приправы. Только небольшая семья, несколько человек, тесно связанных кровными узами, любовью и преданностью друг другу. Кусочки увиденного, услышанного, додуманного сложились воедино, внушая чувство покоя и удовлетворения; Беллине вдруг почудилось, что она пришла в дом, который ждал ее всю жизнь, – уютный, родной, настоящий.
А ведь и ее судьба могла быть иной, если бы она хоть на миг допустила когда-нибудь, что может выйти замуж, к примеру, за соседского сына; если бы, как Дольче, она сумела представить себе будущее вне своего служения хозяевам. И теперь она позавидовала подруге.
С болью в сердце Беллина подумала о Стефано, представила, каким он стал сейчас – суровое лицо, ряса сервитов, тонзура, выбритая на затылке, – и прокляла собственную глупость. До чего же она была наивна, когда позволила себе поддаться его чарам. Беллина вспомнила, как смотрела на него когда-то, как ловила каждое слово, когда он самозабвенно проповедовал идеалы Савонаролы, как верила, что они могут переделать мир. Речи Стефано, обладающего даром убеждения, захватывали ее и вдохновляли, но как же нелепо было думать, что он способен сделать ее частью своей духоподъемной борьбы.
