Левретка была не просто разрисована красками, о нет – на её знаменитой лиловой мордашке красовалось зверское сочетание пошло-голубого с грубо-коричневым! Это невозможно было выдать за участие в интерактивном перформансе актуального «художника». И нельзя было закамуфлировать под подготовку к благотворительному марафону «Отмой питомца за 35 дней». Просто уродство. Свидетельство человеческой злобы, вымещенной на беззащитном животном, которое не может за себя постоять ни физически, ни с помощью адвоката.
– Теперь понятно, почему я в трауре? – спросила безутешная хозяйка Олли.
Взгляд Зары скользнул по наряду, который вовсе не было траурным, губы шевельнулись, но она ничего не сказала.
– Более девятисот тысяч подписчиков! – сокрушалась Лина. – Почти миллион! А у меня всего двести тысяч (ну, я даю всякие советы стилиста, мудрые цитаты на каждый день, ещё ругаю, кто как одет).
– Полмиллиона, – задумчиво протянула брюнетка. – Ты же можешь сбор средств устроить, чтобы привести Олли в прежний вид!
– Поздно, – в ответе прозвучала досада.
– Мы же учили заповеди. Помнишь номер шесть? Никогда не бывает поздно.
– Олли забрала художница, которая вела арт-вечеринку. Сказала, что, вроде, скипидаром ототрёт. Но она живёт далеко.
– Неужели в другом городе?
– Да в болоте она живёт!
– Навигатору так и передать?
– Ну, в какой-то деревне мастеров… или в творческом поселении… развелось их! «Солнце с вами» называется. Смысл ехать непонятно куда, забирать левретку, которая дочиста теперь никогда не отмоется, а потом ещё прятать её невесть где?
– Зачем прятать?
– Затем, что Олли является частью моего имиджа, про нас даже говорили: «Вон идёт Додошина со своим Додошкой»!
– Тебя раньше это бесило, – обронила Зара, блеснув браслетом.
– Неправда. Мне было лестно, что аристократичное, изысканное существо называют моей фамилией. Она ведь могла фору дать любой модели! И теперь мне нужна такая же, только новенькая, совершенно новенькая и совершенно чистенькая компаньоночка! Скорее начнём упражнение!
Они встали под сенью кокетливой ивы и постарались слиться с округлостью берегов, с руладами птиц, с ароматом усыпанных крупными розами кустов, отделявших их стеной от парковых зевак.
– Я женщина, – просочился шёпот сквозь солнечную пелену, когда Лину окончательно охватила дрёма.
– Я женщина, – доверчиво повторила она.
– Я сосуд, в который мужчина может вместить подарки и любовь, – уверенным, набирающим силу голосом произнесла могучая наставница.
– А может и не вместить, – цинично вставил кто-то из-за куста.
К приходу мужа состояние Женщины всё-таки было достигнуто.
Выключив духовку и переодевшись в пеньюар струящегося силуэта, располагающего к согласию, Лина раскинулась на бархатном диване того же изабеллового оттенка, каким гордилась когда-то Олли, фотографируясь на радость поклонникам. Это должно было напомнить подсознанию хозяина, как необходима в доме левретка соответствующего окраса.
Он действительно первым делом спросил о собачке:
– А где грызун? Опять выставляет меня тираном, от которого надо прятаться по углам?
– Как прошёл твой день, милый? – понизив голос, распахнула халатик загорелая русалка.
– Самолёт упал, – последовал бодрый ответ. – Ты так спрашиваешь, будто у моей домохозяюшки есть какие-то новости. Стой, я угадаю! Левретка уехала на конференцию инстаграмовских шкур, и я её больше не увижу!
Лина с усилием закрепила на лице спокойствие. Длинная вертикальная полоска обнажённого тела исчезла – атласные кулисы закрылись, и узел на пояске затянулся так же крепко, как обида.
– Ну разве не смешно, – настаивал, раздеваясь, муж. – У собаки же шкура, понимаешь? Ты говорила, вроде, любишь интеллектуальный юмор, игру слов. Эвелина, ну!
Неподвижная мимика до конца вечера сопровождала молчание хозяйки дома.
Где-то очень глубоко она чувствовала себя настоящей Женщиной, умела просить и получать подарки, была достойна самого лучшего.
Но не здесь.
Не здесь.
Марину Васильевну Жарченко в суде называли Духотенко, потому что она завсегда жаловалась, что «духотно» и требовала открывать окна в то время, как худенькие адвокатессы зябли под худенькими пиджачками. Однако в тот день она вспотела основательнее обычного – и на этот раз не только из-за лишнего веса.
Утро началось с того, что неутомимый Витька снова принялся напрашиваться в гости.
– Почему нельзя? – артачился он.
– У меня на стене украденный Похитонов.
– Отлично, Дана так и говорила: вор повесит картину у себя в гостиной, а я приду и даже не смогу её узнать. Проверим?
Жарченко оборвала разговор, чувствуя, как закипает внутренний чайник. Где предел человеческой тупости?! Сместился к туманной дали горизонта, пока она спала? Надо связаться со Всемирной Организацией Здравоохранения – там недавно сдвинули границу молодости на отметку «сорок пять», может и предельно допустимый уровень идиотизма втихомолку растянули?
