Художник собрал половину светильников и направил их лучи в одну точку, на образец для копирования. Получилось отвратитительно: краски утратили яркость и живость, по всей поверхности пошли блики. Зато почти не ощущалось мелькания теней от ног, проходящих мимо окошка.
Маша довольно улыбнулась.
Робкий юноша побоялся разочаровать её. Спросил только:
– А куда остальной свет направить? На чём я копировать буду?
Заказчица кинула доску, он неловко поймал её, перевернул и свистнул вторично.
– Хватит уже! – разозлилась Маша. – Примета плохая!
– Денег не будет?
– И говорить такие вещи – тоже плохая примета!
– Если продать эти две картины, можно о приметах забыть надолго.
– Две?
Он показал ей обратную сторону доски, предложенной в качестве чистого холста. Там тоже был пейзаж, но выписанный более тонко и изобретательно.
– Две.
– Я не знала, что дощечка использованная. Можно же поверху рисовать, я сама в кино видела. Так даже лучше краска ложится.
Художник пришёл в ужас от мысли, что надо уничтожить работу талантливого коллеги. Он умоляюще пробормотал:
– Возможно, найдутся какие-то обычные деревяшки?
– Обычные деревяшки нам нужны, чтобы сделать столешницу для барной стойки, – прозвучал жестокий ответ.
Взгляд юноши лихорадочно обшаривал помещение.
– Шкафы? Распилить шкафы? Они тоже, я вижу, антикварные, но всё-таки не имеют такой культурной ценности…
Лина Додошина не находила себе места. Она цокала туфельками взад-вперёд по просторной звонкой кухне, прислушиваясь к собственным шагам. Наконец, удовлетворённо кивнув, эта лань на восьмидюймовых шпильках закурила. Никотин убивает лошадь, не так ли? Более стройные парнокопытные животные вне опасности.
Только через минуту Лина заметила, что отдыхает прямо на каблуках. Ещё через минуту она разулась, но прохладное облегчение не передалось от босых ног её воспалённому мозгу – он плавал где-то вдалеке от тела и принимал от него сигналы не чаще, чем пассажиры старинных океанских лайнеров получали телеграммы.
Ощущения возвращались постепенно. Медленно. Как отлив – но только этот отлив оголял нервы, а не сверкающие пески умытого пляжа. И когда Лина получила обратно в полное распоряжение своё тело, изящная сигаретка дамской марки показалась ей той жуткой резиновой штуковиной, которую стискивают в зубах сумасшедшие, когда им делают электрошок.
Она судорожно разжала челюсти, сигарета шлёпнулась на пол. Лина покосилась на неё с таким оскорблённым видом, будто этот жалкий кусок мусора назло решил осквернить её дом. И не надейся, дрянь!
Русая голова тряхнула нарощенными кудрями, сверкнула глянцем в лучах утреннего солнца, горделиво продрейфовала над близнецами-букетами, украшавшими кухонный остров, исчезла в дверном проёме.
Душ успокаивающе гладил по спине струями точно выверенного напора. Навстречу воде вытаращились острые лопатки – глядя на Лину сзади, Дейнека мог бы писать одного из своих мальчишек.
В эти последние мгновения солнечного утра, когда полдень вступал в свои права решительно и важно, прохладные ладони душевых кабин скрывали от его щекочущего зноя всех участниц роковой вечеринки.
В разных концах города одинаковый поток свежести омывал кустодиевскую Марину и кранаховскую Марию, дремала под монетками капель Дана-Даная, изгибалась моделью Модильяни Анна. Только Арина уже стояла в ракушке смятого полотенца, аки Венера Боттичелли, и сушила свои рыжеватые волосы… нет, не дуновением юного щекастого ветерка, а самым что ни на есть прозаичным феном с ионизирующей функцией и передачей данных на смартфон.
Когда Лина вышла из душа, ей уже не казалось, что окурок выжидательно смотрит на неё. Но подобрать его со сверкающего чистотой плиточного пола было необходимо – хозяйка сего великолепия вспомнила, что муж появится дома раньше, чем уборщица.
Лина Додошина наклонилась с совком и щёткой, сделала два ловких движения рукой… взгляд её против воли остановился на собачьей подстилке, которую она изо всех сил старалась не замечать. Сердце встрепенулось, оглушило, сдалось. Лина распрямилась, словно отпущенная тетива. Солнце лилось на неё из окна, а мороз пробирал до костного мозга. Руки свисали с плеч бесполезными крыльями сломанной мельницы.
Шмяк по плитке – окурок вернулся в родную стихию. Напольную композицию с грохотом дополнили совок и щётка.
Блоггерша-стилистка вспомнила, как долго искала идеальную расцветку лежанки для Олли: выбор пал на культовый тартан известного английского Дома, потому что в вечную классику вкладываешься лишь однажды. Мужу не понравилось бы каждый сезон находить в списке расходов собачью подстилку – впрочем, он и в тот единственный раз был крайне недоволен.
Лина всплакнула. Сколь жестоко она просчиталась! Коварные британцы впервые за полвека отказались от узнаваемой клетки. Весенняя коллекция пестрела дурацкими узорчиками из логотипов. Эй, на острове! Вы там что, в двухтысячных живёте?
