Вытащил кляп, сел на стул напротив.
Мусор оскалился окровавленной пастью, пожал плечами, насколько позволял скотч, которым его запеленали, как сраную мумию.
– А откуда ж мне знать, чья она. Ты её трахал, я её трахал. Шлюха-баба. Продажная шкура. А шлюха чьей-то быть не может по определению.
Рустам усмехнулся, кивнул.
– Ошибаешься, уродец. Она моя. Стала моей ещё тогда, когда ты впервые подсунул мне её. А шлюхой сделал её ты. Но она моя шлюха. Кто тронет моё, тот будет наказан. А ты тронул. Но перед тем, как тебе отрежут руки, поделись со мной своей тайной. Нахуй я тебе сдался? Ты же не настолько идиот, должен был понимать, что я могу тебя раздавить, как сморчка. Я тебе не маленькая, запуганная девчонка, которой ты вертел, как хотел. Я – Таир. Ты же не мог не знать, на кого разеваешь свою поганую пасть.
В глазах мрази плескался страх. Он знал, чем ему грозит эта встреча. Не мог, гондон, не знать.
– Ты убил моего отца. Ублюдок, – шипит тварь, сплёвывая кровь. Видать, хорошо его прессанули парни. – Я поклялся, что отомщу! И мне насрать, что ты со мной сделаешь!
– Вот как? И кем же он был, папаша твой? – склонив голову, Рустам разглядывает его черты, пытаясь восстановить в памяти то, о чём этот мудак говорит. Не то, чтобы дорога Таира была усеяна трупами, но парочка имеется, да. Разумеется, на каждый проступок имелась причина, хоть и сложно это оправдать.
– Что, не помнишь? – усмехается мразь. – Так я напомню. Тысяча девятьсот девяносто седьмой год. Ты пришёл в наш дом со своими отморозками и убил моего отца. Расстрелял его в корпус с метра. А рядом, в трёх шагах стояла женщина с ребёнком на руках.
Что за дикая чушь? Такого он не помнил. А забыть подобное не смог бы. Никогда не мочил людей в присутствии их детей и баб. Это край даже для него.
– Ты что, дебил, боевиков пересмотрел?
– Вот ты ублюдок! Ты даже не помнишь, кого убил! Он был заслуженным милиционером! Настоящим! Героем! Знаешь, сколько таких как ты пересажал, а?! А ты, сука, пришёл и убил! – его затрясло и Рустам поднялся на ноги, всерьёз задумавшись.
Девяносто седьмой… Да, ему тогда было пятнадцать. Он и его банда промышляли мелким грабежом и воровством в палатках на рынке. Отец Таирова был уважаемым вором, но девяностые, мать их, не щадили никого. После того, как отца зверски убили, а его добро растащили добрые друзья, Таиров-младший остался с убитой горем матерью, которая всё порывалась вернуться на родину, но денег не было даже на это.
Перед Рустамом, примерным учеником средней школы, встал выбор. Опустить руки и плыть по течению, клянча помощи у государства, которому, по сути, было насрать на всяких там детишек погибших авторитетов, которых тогда косили направо и налево. Или же плюнуть на честь и пойти зарабатывать.
И он сделал свой выбор. Собрал банду из таких же малолетних неудачников и пошёл «зарабатывать». Но тогда ещё Рустам ценил человеческую жизнь. Никогда никого не убивал за бабло и не позволял этого делать своим отморозкам. Максимум, мог приставить ножик к горлу какого-нибудь несговорчивого барыги. Но не более. И тех из своего окружения, кто шёл на «мокруху» прогонял.
Уже потом, немного встав на ноги, отыскал убийцу отца и отомстил, пустив тому пулю в сердце. Но то было потом.
– Видишь ли, мусорок, я твоего отца знать не знал. И никогда не видел в глаза. Как и тебя. Видать, ты крупно лоханулся, Александр. Но теперь узнать правду я должен. Дело принципа. А когда я её узнаю, правду эту, ты ответишь за свои поступки. За мою Аньку ответишь, – проговорил тихо, глядя в глаза мрази и тот отдернул голову, испугавшись взгляда Таира.
*****
Аня резко вскочила, сонно заморгала. Тут же шарахнулась, как от прокажённого. Понятно, конечно, почему. Думает, насиловать её будет.
Рустам тяжело вздохнул, подавляя в себе единственное на данный момент желание смять её в своих объятиях… И задушить. Чтобы не досталась никому больше. Чтобы навеки его осталась.
Достав ствол, сжал его в руке, а глаза Ани расширились от ужаса.
– Рус… – голос дрогнул, сорвался, а большие, невероятные глаза наполнились слезами. Ещё один его косяк. Его женщина всегда плачет. – Ты с ума сошёл. Что ты делаешь, Рус?
Провёл большим пальцем по гравировке на холодной стали, закрыл глаза.
– Я много раз пытался тебя отпустить. Правда, пытался. И не смог. Как представлю, что ты будешь где-то там, с кем-то другим… Рвёт башню, понимаешь? Я же пытался тебя отпустить. Пытался, Ань. Именно поэтому тогда вас с мусором оставил в живых. Я и сам под пули лез, чтобы грохнули. И ничего. Не отпускаешь ты меня. Мучаешь. Пытаешь. Ты во мне проросла, Ань. Ты как вирус, тебя не вытравить. Ты меня пропитала всего собой. И я не смогу тебя отпустить. Никогда не отпущу. Называй меня ублюдочным насильником, эгоистом, преследователем, маньяком. Сумасшедшим. Как хочешь называй. Я не отпущу, – открыв глаза, усмехнулся. Стоит над ним, держит лампу настольную. А ударить не решается. Дурочка. – Лампа не поможет, Ань. Не свалишь ты меня ею. На вот, держи, – перекинул ствол рукоятью вперёд и протянул ей. – Этим свалишь.
