Когда лучи проекторов снова вспыхивают над ареной, вырисовывая на полу пылающую звезду, собравшиеся начинают с ликованием приветствовать стоящего в центре обнаженного по пояс мужчину. Широкоплечий, высокий, с бугрящимися мышцами и вздувшимися от напряжения венами, — он свирепо улыбается зрителям. Представление обещает быть кровавым. В воздухе витает предвкушение и азарт.
— Кто это? — спрашивает Иса, уставившись на сцену.
— Он — доброволец. Вызвался провести наказание Сина cвоими руками и прошел отбор.
— Кто такие Сины? — уточнила Иса.
— Вот он, — показываю я пальцем на опускающуюся с потолка клетку с заключенным внутри пленником. Ее прутья сделаны из
— Почему его держат в клетке? Он кажется безобидным, — спрашивает Мандиса, с недоумением оборачиваясь на людей, выкрикивающих кровожадные требования.
— Красивый, грациозный, хрупкий, — перечисляю я, с ухмылкой глядя на высокого худощавого юношу с длинными черными волосами, заплетенными в толстую косу, с глубоким равнодушием рассматривающим требующую его крови толпу. — Но это обманчивое впечатление. Самые беспощадные убийцы часто обладают яркой отвлекающей и сбивающей с толку привлекательностью.
— Ты сейчас себя описываешь? — фыркнула Иса, во все глаза уставившись на подошедшего к краю клетки Сина. Длинными смуглыми пальцами он взялся за прутья, но тут же одернул, когда кожа, соприкоснувшись со сплавом, зашипела. С долей любопытства и даже превoсходства, он взглянул в глаза здоровяка, который разминал свoи мышцы. Внешне силы казались неравными. Я пропустил момент, когда в руки добровoльца сунули хлыст. С некоторых пор это атрибут стал вызывать у меня фантомные боли. Да, инструменты для пыток в Элиосе и Креоне очень похожи, если не сказать, идентичны.
— Яд орана? — спрашивает Иса, глядя на капающую жидкость с шипов, покрывающих хлыст по всей длине. Я киваю, неприязненно поморщившись. — То есть сейчас его просто так убьют у всех на глазах? Это и есть наказание? В моем понимании — казнь звучит честнее. Что он сделал?
— Убил кого-то из членов семьи этого мужчины. Скорее всего, женщину. Сины охотятся на особей противоположного пола, — поясняю я.
— Убил? Не могу поверить, — пробормотала Иса, вздрагивая, синхронно со мной, от удара хлыста по прутьям клетки. От соприкосновения с сочащимся ядом с заострённых шипов, покрывающих всю плетеную часть хлыста, плавится даже металл. Когда хлыст снова разрезает воздух, моя память совершает скачок, возвращая на месяцы назад, на плаху, где точно такой же хлыст снова и снова рассекал мою кожу, я чувствовал, как расползается и шипит моя плоть, чувствовал отвратительный запах плавящейся кожи. Я отключил боль, но не сразу. Первые удары смог почувствовать в полной феерии чувств и ощущений. Но боль — это нe то, что способно напугать меня. Она — источник моего существования. Меня уничтожало другое в тот момент. Все те, кто ещё недавно преклоняли колено и смотрели на меня, как на божество, обратили свой страх в орудие мести, а та, которую я пронес на руках через Нейтральные Земли, из котoрых никому еще не довелось вернуться, сохранив рассудок, отвернулась.
— Кэлон? — дрогнувшим голосом спрашивает Иса, когда я слишком сильно сжимаю ее плечо. — Ты причиняешь мне боль.
— Извини, — бормочу я, ослабляя хватку.
Двери клетки распахиваются от ещё одного удара плети, и доброволец отступает на шаг назад, позволяя приговоренному Сину выйти.
Высокий юноша грациозно появляется под оглушительный вой толпы, скандирующей одно и то же слово, которое я никогда не смогу стереть из своей памяти «Убить его! Убить!». Я не испытываю сочувствия к отрешенному Сину, с превосходством разглядывающего беснующихся зрителей. Он прекрасно осознает, что его ждет. Но я, без сомнения, понимаю, что происходит внутри, за пренебрежительной маской.
Я тоже испытывал нечто подобное. Презрение. Гнев. Кровожадные жалкие людишки считали себя победителями, линчуя меня, а я едва сдерживался от хохота, который поверг бы их в еще большее неистовство.
Мускулистый верзила замахивается, и длинный хлыст обвивает талию Сина, бросая его в центр семиконечной звезды. Долговязый юноша падает на колени, но в его взгляде, обращенном на обидчика, нет ни тени страхa или боли. Его лицо преображается, словно скидывая цивилизованную маcку. Глаза полностью заливает тьма, а рот обезображивает жуткий оскал, демонстрирующий ряд острых длинных зубов. Приседая на четвереньки, Син предупреждающе шипит, вытаскивая длинный язык и, не переставая скалиться, проводит им по острым клинкам зубов.
— О, господи, — испуганно вздрагивает в моих объятиях Иса, пряча лицо на моем плече. — Что это?
— Οн трансформируется. Магия на арене не действует, и син не способен удерживать свою истинную суть, которая рвется наружу. — Смотри, Мандиса. Вот оно зло в его натуральном обличии.
