– Я скоро погибну. – Мой голос звучит тихо, но ровно. – Я видела это в видении – опять и опять. Возможно, я ничего не смогу с этим поделать. Возможно, с этим ничего не можете поделать и вы. Но когда вы узнаете о моем убийстве, то не станете ли вы мучиться от мыслей, что могло бы быть, если бы вы мне помогли? О том, что вы могли бы сказать, чтобы спасти меня, но так и не сказали.
На ее лице написано смятение. И на лице Брэма тоже.
– Вы пытаетесь манипулировать мной, – говорит она. В ее голосе слышится ужас. Негодование.
– Да, – соглашаюсь я, потому что так оно и есть. – Но я говорю правду. Я знаю, каково это – смотреть на свой альтернативный путь и гадать, что ты могла бы предпринять в том или ином случае. Я не пожелала бы такого никому.
На ее лице отражаются разноречивые чувства, и меня затапливает беспокойство – какое же из них победит? Наконец она уступает:
– Это очень долгая история. Я заварю нам чай.
Едва она выходит, Брэм резко поворачивается ко мне:
– Ты же сказала неправду, верно? О том, что ты видела, как умрешь?
Видя тревогу на его лице, я колеблюсь. Я хочу успокоить его, уберечь от правды, но слова застревают в моем горле:
– Нет, я в самом деле это видела.
– Саския! – сердито шипит он. – Как же я могу тебе помогать, если ты не говоришь мне всего? – Его взгляд падает на метку любви на моем запястье. – Ты не сказала мне, что Деклан тебя предал.
Я прикусываю губу. И не говорю ничего.
– Ты влюбилась в него? – Услышав этот вопрос, я внутренне сжимаюсь. Как же мне избежать этого разговора?
Я качаю головой:
– Нет.
В кухне раздается свист закипевшего чайника.
Брэм суживает глаза:
– Тогда в кого?
– Мы поговорим об этом позже, – отвечаю я, глядя, как на кухне Эвелина ставит чайник и чашки на поднос.
– Если ты не была влюблена в Деклана, то откуда же у тебя эта метка?
Эвелина берет поднос со стола и начинает поворачиваться.
– Брэм, – резко говорю я. –
Эвелина возвращается и опускает поднос на низенький столик. Затем наливает чай в чашку и предлагает ее мне. Я вдыхаю ароматный пар и отпиваю глоток.
Мы с Брэмом в ожидании смотрим на нее. Наконец она садится на стул, стоящий ближе всего к пылающему в камине огню. И, поджав под него ноги, делает глубокий вдох.
– Мои родители были несчастны друг с другом. – Она проводит пальцем по краю своей чашки. – Они постоянно ссорились. Мой дедушка как-то сказал, что ему никогда не доводилось видеть, чтобы мужчина и женщина так досаждали друг другу. Чтобы каждый из них заставлял другого демонстрировать самые худшие качества своей натуры. Они редко в чем-то соглашались, но было одно исключение – они оба очень хотели, чтобы доведывание определило, кто мой суженый. Думаю, они хотели избавить меня от такого несчастного союза, какой был у них самих.
Я подаюсь вперед, заинтригованная ее рассказом. У моих собственных родителей был на редкость счастливый союз, даже для такой пары, которая была сопряжена. И мне трудно представить, как у кого-то это может быть не так.
Эвелина встает, подкидывает в огонь полено и ворошит его кочергой. Затем опять садится на свое кресло и продолжает рассказ:
– На доведывание, к чему у меня есть задатки, мои родители потратили немного, а вот на поиск моего суженого была отдана кругленькая сумма. И Заклинателю Костей было сказано, чтобы менее сильные кости он использовал для определения подходящего мне ремесла, а более сильные – на поиск моей пары. Так он и сделал. И сопряг меня с парнем, которого я не знала и о котором даже никогда не слыхала. С Лэтамом Торном.
Я вздрагиваю, внезапно осознав, что сейчас я впервые слышу фамилию Лэтама. Это кажется мне странным.
– Мои родители были в восторге, – продолжает она. – Они были так рады, что у меня будет такая жизнь, какой сами они никогда не имели. Мы сразу же договорились, чтобы нанести визит семье Торнов. В их городе доведывание проводилось позже, чем у нас, поскольку они жили недалеко от столицы, так что их ученикам не надо было так долго добираться до Замка Слоновой Кости. Поэтому, когда мы прибыли в его город, Лэтаму еще не погадали на костях.
Она делает паузу, и у нее делается невидящий взгляд, такой, будто ее целиком поглотили воспоминания.
– Это было ужасно? – спрашиваю я. – Я имею в виду вашу первую встречу с ним.
Эвелина улыбается:
– Наоборот. Он был красив и добр. И меня сразу потянуло к нему так сильно, как ни к кому не тянуло прежде. И я видела, что то же самое происходит и с ним. Но его отец… – по ее лицу пробегает тень, – был недоволен. И это еще слабо сказано.
– Почему? – удивляется Брэм. – Ему следовало радоваться, что ваши родители избавили его от необходимости тратиться на гадание о суженой его сына.
Она вздыхает:
– Отец Лэтама был членом Верховного Совета. У него были большие планы на будущее его сына, и, по его мнению, союз Лэтама со мной стал бы мезальянсом, ведь я была из скромной семьи. И доведывание не предписало мне заняться магическим ремеслом.
Я изумлена:
– Но разве вам не было предписано учиться на Мешальщицу?
Она хмурится:
