Брэм снимает рубашку и делает из нее что-то вроде поддерживающей повязки, завязав ее концы на моем затылке. Дышит он при этом прерывисто, тяжело. Он сейчас так близко, что я ощущаю жар, исходящий от его обнаженной груди, и сама начинаю дышать неровно.
– Так тебе удобно?
Я боюсь, что мой голос выдаст меня, и потому просто киваю. На секунду наши взгляды встречаются, затем Брэм отводит глаза и снова надевает свой плащ.
– Пойдем отсюда, – говорит Никлас.
Путь открыт, и свежий воздух, пусть и холодный, еще никогда не казался мне таким манящим.
После того как мы с Брэмом тайком сбежали, я решила, что уже получила представление о том, каким бывает гнев Расмуса, дойдя до максимального накала, но я ошибалась. Когда он видит, что моя рука подвешена на повязке, и узнает, что произошло, он так кричит на Хранительницу, которая заперла нас в Крепости, что я удивляюсь, как он не срывает голос.
– Как ты могла это допустить? – вопит он. – Они же не солдаты, они дети! – Он взмахивает кулаком. – То, что ты сделала, чудовищно, и клянусь, ты за это заплатишь.
Его ярость проливает бальзам на мою раненую душу, а слова звучат как колыбельная – хоть кто-то меня оберегает, хоть кто-то мною дорожит.
– Погляди на нее, – невозмутимо говорит Хранительница. – С ней все хорошо.
Лицо Расмуса становится ярко-красным.
– С ней все хорошо?
Хранительница пожимает плечами:
– Ненадолго. Ей не нанесли непоправимого вреда.
Я вспоминаю, как Лэтам приближался ко мне, держа в руке нож. Как Джейси кричала, объятая паникой, пытаясь вырваться из темного чрева смертного джутового мешка. Как Брэм смотрел на огонь, пожирающий его родителей, будучи не в силах им помочь.
Понимает ли эта Хранительница, что она сейчас лжет?
То, что этого не видно, вовсе не означает, что нам не нанесли непоправимого вреда.
Поднявшись на борт корабля, чтобы плыть обратно в Замок Слоновой Кости, я чувствую себя совсем не так, как во время плавания в Лейден. Я меньше тревожусь, но больше грущу. Прошло всего несколько дней с тех пор, как мы сходили на берег, но ощущение у меня такое, будто миновало несколько лет. Представления, которые мы имели друг о друге, когда отбывали из столицы, разбились вдребезги, и из осколков получилась более сложная и ломаная картина.
Но и более прекрасная.
Мы сидим на палубе, ежась под ледяным ветром.
– Ты когда-нибудь думаешь о том, что, возможно, она того не стоит? – вопрошает Никлас. – Я имею в виду магию костей.
Джейси плотнее запахивается в плащ.
– Я думаю об этом все время. И особенно в последние дни.
– Возможно, в этом и заключается цель костяных игр, – задумчиво говорит Тесса. – Выяснить, кто хочет заниматься магией костей, а кто нет.
– А ты сама хочешь? – спрашивает Тэйлон.
Тесса пожимает плечами:
– Не знаю.
Тэйлон показывает на пустое пространство между Брэмом и мной.
– А как насчет вас двоих?
То, как он задает этот вопрос – будто ожидая, что мы с Брэмом дадим один ответ на двоих, – напоминает мне, что мы так и не исправили сложившегося у остальных впечатления, будто мы составляем пару. Я жду, чтобы Брэм что-то сказал, но он молчит.
Я нахожу нитку, торчащую из подгиба рукава моего плаща, и туго накручиваю ее на палец.
– Думаю, мы оба пока не знаем, чего хотим.
Брэм поворачивает ко мне лицо, омытое светом заходящего солнца. Его глаза блестят:
– Разве?
Я всматриваюсь в него, ища на его лице ответ на этот вопрос, но, как и в Крепости, когда я находилась в плену иллюзий, я не могу сказать, что реально, а что нет.
Сердце Брэма – это ларец-головоломка, и я не знаю, как открыть его.
Джейси поворачивается ко мне, зажав волосы в кулаке, чтобы ветер не бросил их ей в лицо.
– А теперь ты нам скажешь?
Я вопросительно поднимаю брови. Неужели она говорит о Брэме и обо мне? Неужели мои чувства так легко прочесть?
– О чем ты?
– Почему Лэтам хочет убить тебя?
Что-то внутри меня сжимается. Я думаю, как доверяла людям, а они предавали меня. Как Деклан. Или сам Лэтам на другом моем пути. Но, обводя взглядом их лица, я вижу, что они так же уязвимы, как и я. Нам всем больно. В Крепости мы все пережили одно и то же – секрет каждого из нас был раскрыт. Если мне нельзя доверять им, то я не могу доверять никому.
И я делаю глубокий вдох и рассказываю им правду.
Мой рассказ подобен клубку пряжи, который упал на пол и разматывается все больше и больше. Некоторые вещи раскрывать легко, другие при рассказе запутываются. Под конец в моем голосе начинает звучать такой же надрыв, какой переживаю сейчас я сама.
Какое-то время мои товарищи по команде сидят молча, переваривая детали убийства моей матушки. И моей бабули.
