Вскоре мы выскочили из леса на поросшую кустарником равнину, и, хотя мы все уже привыкли к невероятному великолепию австралийской флоры, у нас просто дух перехватило от восхищения.
Смешайте все краски растительного мира всех стран света, вообразите несравненные чудеса из «Тысячи и одной ночи», и, даже если вам удастся представить цветник набоба, куда все миллионеры земного шара сложили немыслимые богатства флоры, он вряд ли сможет сравниться с этой землей, буквально устланной шелками, золотом и атласом миллионов соцветий, которые полностью скрывают ее от взора, усыпая ее платье из зеленого бархата жемчугами невообразимых переливов.
Мы несколько отвлеклись от охоты, настолько сильно наше восхищение этими поразительными чудесами; даже мои спутники, ярые любители спорта, были буквально пьяны от восторга.
Где-то в отдалении еще слышался лай наших собак, мы галопом неслись им вослед. Лошади по грудь утопали в благоуханных зарослях магнолий, мимоз, пеларгоний, каких-то растений, похожих на расцветшие георгины, фикусов, формиумов и тысяч цветов уму непостижимой формы и неописуемых оттенков. Мы пересекали рощи рододендронов и ахирантесов с фиолетовыми листьями, разбавленные камедными деревьями с ярко-белыми стволами.
Все эти растения, незнакомые в Европе или выращиваемые у нас искусственно, достигают здесь колоссальных размеров. Мы попали в непролазные заросли софоры и дурмана высотой 15–20 метров, беспорядочно увитых клематисами и кирказонами.
Если же нам на пути попадался ручей, мы любовались великолепными королевскими лилиями, возносящими на высоту 25 футов бархатистый цветок, более метра в диаметре, настоящий сосуд с благовониями, чей аромат распространяется на невероятные расстояния.
А надо всей этой обильной растительностью в небо взмывают верхушки эвкалиптов высотой 350–400 футов, араукарий, пахучих миртов, гигантских папоротников и пальм различных видов. Есть еще странные деревья, у которых вместо листьев длинные стебли, тонкие и легкие, как былинки; другие не дают тени, потому что их листья повернуты ребром к солнцу. Гигантская крапива, прикосновение к которой парализует любого, и дерево вроде упас-тьете мгновенно убивают самое сильное животное[37].
Я уж не буду описывать эти миллионы птиц, щебечущим роем взлетающих из-под копыт и весело рассыпающихся по сторонам, словно разноцветные искры фейерверка: розовые какаду, цесарки, хохлатые куропатки, синие и розовые ара, столь же разнообразные по оттенкам и видам, как и цветы, с коими они соперничают в яркости и свежести; и эту плеяду микроскопических птах, пернатых мотыльков, настоящих живых жемчужин, забирающихся в цветочные венчики, чтобы напиться душистого нектара, который туда каждую ночь кладет фея цветов.
Мы скакали уже восемь часов, испытывая муки жажды и властный голод, однако эта роскошная растительность не могла одарить нас ни фруктом, ни ягодой. Австралийская природа, как я уже говорил, здорово постаралась опрокинуть все научные классификации животного и растительного мира. Мы не решались утолить жажду, несмотря на сильное искушение, испытываемое при виде незнакомых фруктов, ибо они могли таить в себе смерть. Мы доверились инстинкту лошадей, и они вынесли нас к чудесному источнику, удовлетворившему нашу наиболее насущную потребность.
Напившись и передохнув, люди и кони были готовы продолжить скачку, но вдруг где-то невдалеке раздался собачий лай, который мы не слышали уже около часа. Наши отважные псы славно выполнили свой долг, а старый Том, со своей стороны, в нужный момент помог им не сбиться со следа, блестяще раскусив все уловки зверя.
Жестоко преследуемый нашими бесстрашными собачками, которые неслись за ним по пятам, кенгуру вылетел на поляну, безмерно уставший, с обвисшими ушами, посиневшим языком, слипшейся от пота шерстью – эти признаки безошибочно говорят охотнику, что зверь на последнем издыхании.
Он бросился в воду, но тщетно пытался утолить жажду – собаки кусали его за лодыжки. Тогда он выпрыгнул на противоположный берег. Мы заиграли фанфару преследования зверя вплавь – и сразу же сигнал к расправе на суше, ибо, чувствуя близкий конец, животное остановилось и приготовилось защищаться, прислонившись к гигантскому дереву с бугорчатой корой, похожей на каменную кладку, – в ее трещинах мог бы спрятаться даже человек.
Поскольку основная сила кенгуру сосредоточена в задних лапах, он оперся на передние, но не затряс головой, как олень или кабан, а сделал нечто не имеющее наименования в псовой охоте и обрушил град ужасных пинков на наших храбрых вандейцев.
И вот уже юный Руфло поплатился сломанной челюстью за свое отчаянное безрассудство; рядом валялся другой пес с переломанными ребрами. И не было никакой возможности прикончить животное, подрезав ему выстрелом поджилки, как то советует дю Фуйю.
Мы пребывали в растерянности, поскольку животное было очень опасно. К счастью, Мирадор, верный своей роли, вновь спас ситуацию: воспользовавшись неосторожным движением кенгуру, он намертво вцепился ему в глотку.
