Тут настает мой черед вмешаться, правда, признаюсь, скорее в интересах нашего провианта, чем из симпатии к грациозным птицам. Ли изображает подобие улыбки, глядя, как я хватаю свой маленький карабин «Веттерли» и с великой тщательностью целюсь в четверорукое животное, словно жизнь моя зависит от этого выстрела. В раскаленном воздухе выстрел звучит отрывисто и тонко. Макака, пораженная прямо в грудь, выпускает ветку, издает хрюканье, кувыркаясь летит вниз и грузно ударяется о землю в двадцати метрах от нас.
Десять килограммов свежего мяса! Какая удача для голодающих!
Свершив сей подвиг, обеспечивший наше существование на два дня вперед, я вытягиваюсь в гамаке и курю, предаваясь мечтам, ожидая, когда Ли приготовит оригинальное рагу, которое счастливый случай, это провидение путешественников, соблаговолил мне даровать.
Уверяю вас, пообедали мы превосходно. Ли превзошел самого себя. То есть за неимением соли, специй, топленого сала он щедро использовал единственную оставшуюся у нас приправу: кайенский перец. Я до сих пор ощущаю во рту его вкус.
Уже около девяти часов, а никто и не думает спать. Обычно же в такое время наша маленькая братия давно погружена в сон. Но в этот вечер жара еще удушливей, чем когда-либо; и без сомнения, из-за переизбытка электричества, сопровождаемого резкими перепадами атмосферного давления, мы взвинчены, как кошки, чувствующие приближение грозы, и наши веки никак не могут сомкнуться.
Все шумы ночного леса доходят до моего слуха с небывалой интенсивностью, увеличивающей болезненность моего состояния, раздражают все больше и больше и в конце концов доводят до отчаяния и предают меня, пассивную, но не смирившуюся жертву, во власть неумолимой бессоннице. В висках стучит, в ушах стоит гул, и я ворочаюсь в своей постели, проклиная ужасающую какофонию, устроенную обезьяной ревуном, что качается вниз головой, зацепившись хвостом за верхушку каучукового дерева; злюсь на мяуканье ягуара, вышедшего на охоту; на едва ощутимый шелест, производимый внезапными взлетами и неслышными приземлениями летучих мышей-вампиров в поисках горячей добычи; и так вплоть до скольжения рептилий в траве, вплоть до чавканья насекомых, грызущих злаки своими неутомимыми «челюстями».
Мое недомогание нарастает и усиливается лихорадкой невиданной силы. Временами я чувствую на себе взгляд черных глаз Сами, индуса, удивленного моим молчанием, ибо по вечерам я охотно болтаю с ним. Он столько всего знает, побывал во множестве стран, ему досконально известны родная Индия, английские колонии, Антильские острова, наш Индокитай, крупные острова Тихого океана… Короче, это опытный путешественник, и беседа с ним, полная неожиданностей, мне всегда интересна, а его оригинальные замечания нередко обогащают мою записную книжку.
Я зеваю и закуриваю уже десятую сигарету.
– Ты ведь хочешь заснуть, да, хозяин? – внезапно говорит индус, и в хриплом голосе его чувствуется неуверенность. – Знаешь, я повелеваю сном… и если ты желаешь…
– А ты что, гипнотизер?
– Ха!.. Гипнотизер!.. – отвечает он с презрением.
– Говорят, что факиры в твоей стране обладают удивительными способностями. Может, ты факир?
– Может быть!
Я смутно подозревал, что мой слуга – один из тех агентов без определенных полномочий (по крайней мере, в глазах европейцев), кого посылают в места иммиграции или даже ссылки некоторые тайные индийские, арабские или китайские общества. Они посещают своих единоверцев, сообщают им кастовые и семейные новости, утешают, оказывают медицинскую помощь, а возвращаясь домой, становятся их честными посланцами.
Но мне бы и в голову не пришла мысль, что Сами мог бы быть одним из этих ужасных сектантов, посвященных брахманами, от которых они получают странную, почти сверхъестественную власть.
Впрочем, в нем и не было ничего от того пресловутого факира, которого обычно изображают в виде эдакого аскета, изможденного постом, с угловатыми чертами лица, сумрачным взглядом…
Мой кули – это симпатичный рослый парень лет тридцати, ловкий, хорошо сложенный, с изящными запястьями и лодыжками, красивыми руками и ногами – безукоризненная статуя индийского Вакха. Жизнерадостный по натуре, он всегда найдет случай ввернуть шутку. Будучи всеядным, он без предубеждения ест мои американские консервы, напивается, когда в запасах продовольствия имеется тафия, и не боится осквернить себя, натирая мои ботинки «нечистым» свиным салом.
Он – факир? Ну уж нет!
И это предположение кажется мне столь сумасбродным, что я не могу удержаться от смеха.
Не собираясь пускаться в объяснения, Сами очень спокойно продолжает:
– Ты не можешь уснуть… Я предлагаю тебе сон, а ты насмехаешься надо мной, хохочешь… Почему?
– Да потому что твое предложение безумно.
– Откуда ты знаешь?
– Тогда докажи!
– Ты – сахиб. Приказывай!
О, противоречивость человеческой натуры! Вот он, случай поучаствовать в любопытнейшем эксперименте, сменить, может быть, мое нервное возбуждение благотворным сном или, на худой конец, расстроить планы любителя глупых шуток, а я колеблюсь!
Сами неправильно истолковывает мое молчание.
