В деревне Песчалово есть полицейский, который проводит бежавших из плена красноармейцев через деревню, где стоит немецкий штаб. Способ сопровождения: берет винтовку и ведет по деревне как арестованных. Выводит за деревню, берет расписку от них, в которой указывается благодарность за оказанную помощь. Таких расписок у него имеется около 40 штук.
(Павел Алексеевич сделал пометку: „Сообщить полковнику Шмелеву для использования при движении по тылам противника“.)
Полицейские в лагерях тоже из военнопленных, прилично одетые, обмундирование аккуратно подогнано, все в хромовых сапогах. Ежедневно проходят строевую подготовку. В строю поют песню: „Нас побить, побить хотели, нас побить пыталися…“
Последние дни наблюдалось движение из Смоленска на Рославль автомашин и танков, преимущественно средних. К машинам прицеплены пушки малых и средних калибров. Машины и танки выкрашены в белый цвет. Немцы расчищают дорогу от Смоленска до Монастырщины. Деревням, окружающим Монастырщину, отдан приказ о заготовке продовольствия и фуража. Деревенские старшины ходят по хатам и намечают распределение немецких солдат, которые должны прийти в ближайшее время.
(„Накапливают силы против нашей группы“, — отметил Белов.)
В Горки свезено до 500 крестьянских бричек на железном ходу, там же производится ремонт их. По селам набираются лошади, организуется гужевой транспорт, ездовыми садятся крестьяне. Прилегающим деревням отдан приказ: где останавливается гужевой транспорт, крестьяне обязаны обеспечивать фуражом конский состав и продуктами ездовых.
На западном берегу Днепра, в районе Орши, имеются четыре немецких аэродрома. Точное их месторасположение не установлено, так как в район аэродромов никто из местного населения не допускается. Между Смоленском и Рославлем строятся укрепления. Часть из них — землянки, обшитые бревнами, с большим накатом, предположительно для штабов. На этом строительстве работает до 300 местных плотников.
Вывод: противник сосредоточивает крупные резервы пехоты с танками в районе Рославля с целью перейти в наступление в общем направлении Ельня, Вязьма».
— Спасибо, Александр Константинович, новости существенные, — поблагодарил генерал. — Хочу спросить: вы упоминали как-то о конфликте с командиром партизанской дивизии в Испании. Что у вас произошло тогда?
— Давняя история. Каша была заварена без меня, я только расхлебывал. Приехал сражаться с фалангистами, готовился ко всяким трудностям, а удар получил с той стороны, откуда никак не ожидал: от своего товарища — коммуниста.
— От командира партизанской дивизий? — уточнил Павел Алексеевич.
— Да, от Мигеля. Меня назначили к нему советником, явился с открытой душой, а он встретил меня как врага. С мрачной ненавистью. Я, по совести сказать, даже растерялся. Словно глухая, стена между нами. Потом, спустя время, понял, что он человек крайностей. Если вспыхнет, не погасишь. А угаснет — воспламенить трудно.
— Испанский характер.
— Среди славян характеры тоже есть не дай господи, — усмехнулся Кононенко и продолжал: — А Мигель, кстати, родился не в Испании. Он из Мексики, немало в нем было индейской крови. Лицо медное, темно-красное, волосы черные как воронье крыло, а жесткие, словно проволока. Поступал Мигель в любом деле так, как хотел. Гордый он человек, обидчивый, а кое в чем — как ребенок. Разумеется, все это я узнал не сразу.
Кононенко вздохнул, задумался, сосредоточенно глядя в угол комнаты:
— Не могу передать, товарищ генерал, как трудно мне было. Он меня молчаливым презрением убивал. Перед боем сядем втроем: он, я и переводчик. Мигель равнодушно выслушает мое мнение и тут же отвергнет его. Или промолчит, но повернет все по-своему, даже в ущерб делу. Вот и получалось, что не польза от меня, а вред. Я по ночам не спал, извелся весь, стараясь понять, с каким ключом к Мигелю подойти.
— Может, ему и не требовался советник?
— В том-то и вопрос, что требовался. Организатор он был хороший, умел зажечь бойцов, а военного дела не знал. Неумелые действия — лишние потери. А ведь это тоже груз на мою совесть!.. И вот наконец не выдержал я. Готовилась крупная операция. Мигель, как всегда, со скучающим видом выслушал меня и явно ждал, когда уйду, чтобы отдать свои собственные распоряжения. А я не уходил. Мигель начал проявлять нетерпение, спросил: «На какой участок советник собирается ехать?» Я ответил: «Это будет зависеть от нашей беседы». Мигель вскинул брови: «Какой беседы?» — «Которая сейчас состоится».
Так я ему сказал и начал выкладывать все, что у меня накопилось. Резко выкладывал. О нашем общем долге, о его непонятных поступках. У переводчика голос дрожал от волнения. Мигель наклонил голову, подался ко мне, на скулах набухли бугры. И вдруг произнес по-русски, обращаясь к переводчику: «Выйди. Сам поговорю с Алехандро».
