Он, оказывается, изучил русский язык. Давно мечтал побывать в Москве, и побывал там однажды — на конгрессе Коммунистического Интернационала Молодежи. А советник, который работал с ним до меня, не знал этого. Человек он был бестактный, грубый, не скупившийся на оскорбительные выражения прямо в присутствии Мигеля. Все равно, мол, не поймет. Были у советника и другие грехи: насчет выпивки, насчет женщин. А Мигель слушал, смотрел и делал свои выводы.
— Да, ситуация сложная, — сказал Белов, закуривая. — Почему же он не пожаловался на советника, не поговорил с начальством?
— Он гордый и независимый, ему противна любая жалоба, — ответил Кононенко. — Но я, когда выслушал Мигеля, тоже заявил ему, что коммунисты так не поступают. Должность командира дивизии ему доверена партийной организацией, он обязан советоваться и отчитываться перед партией. Мне, дескать, тоже противны всякие кляузы, однако я считаю долгом сообщить о поведении своего предшественника и потребовать, чтобы ему воздали должное.
«Ты не сделаешь этого! Ты не станешь подводить своего!» — кричал Мигель. А я сделал. Написал донесение, принес к нему и спросил: считает ли он нужным что-либо добавить? Мигель молча вернул донесение… А спустя некоторое время мы получили ответ из партийной организации, которая обсудила поведение моего предшественника. Все коммунисты потребовали строго наказать провинившегося. И наказали. Только искреннее раскаяние спасло его от исключения из партии. В письме спрашивали: согласен ли коммунист Мигель с этим решением?.. Комдив был изрядно удивлен и даже вроде бы сконфужен таким оборотом дела.
— И доверие восстановилось?
— Не только доверие, товарищ генерал, — улыбнулся Кононенко. — Друзьями стали. Я вынужден был дать Мигелю и его жене слово, что буду столоваться только у них. А по их обычаям, это многое значит.
— Поучительная история, — произнес Белов, легонько постукивая пальцами по столу, — Вы знаете, Александр Константинович, мы сейчас направляем большую группу строевых офицеров и политработников в партизанские отряды. Пусть посмотрят, как живут и воюют товарищи. Потом обобщат опыт. По-моему, этим товарищам очень полезно будет послушать вас.
— Другие обстоятельства, товарищ генерал, люди другие…
— И все-таки, Александр Константинович, я прошу, расскажите. Пусть наши товарищи подумают, прежде чем начнут работать в новых условиях.
По пути на аэродром Павел Алексеевич заехал в деревню Чесноковку, в госпиталь, который возглавлял военный врач Новоселов. С той поры как конница прорвалась в тыл противника, медики сделали много полезного. Они вылечили и вернули в строй около трех тысяч бойцов и командиров, и почти столько же было отправлено самолетами на Большую землю.
Когда затихли напряженные бои, когда раненых стало меньше, командование группы решило провести реорганизацию всей медицинской службы. Создавалась база из эвакохирургического, инфекционного госпиталей и двух госпиталей для легкораненых. Все остальные госпитали и медицинские подразделения были сведены в медико-санитарные дивизионы, которые придавались непосредственно дивизиям.
Реорганизация — это хорошо, но Павел Алексеевич давно убедился, что между планами, между бумажным благополучием и реальностью, как правило, бывает большая разница. Хочешь знать истинное положение — посмотри собственными глазами.
Сопровождаемый Новоселовым, зашел Павел Алексеевич в несколько изб. Раненые лежали на топчанах. Лишь немногие покрыты старыми одеялами. У большинства — шинели и полушубки. Сразу бросилась в глаза чистота. Полы вымыты до желтизны. Повязки свежие. На врачах, на дежурных сестрах — белые маскировочные халаты без единого пятнышка. Халаты эти честно отслужили свою зимнюю боевую службу, были много раз штопаны-перештопаны, на них лоскутов больше, чем нетронутых мест. Наверно, где-нибудь под Каширой получили их гвардейцы-разведчики…
И еще обратил Павел Алексеевич внимание на обувь. Все медики, даже сам Новоселов, — в старых, разбитых, разбрюзгших от сырости валенках. А на улице почти нет снега. Топают люди в зимней обуви по лужам, по грязи. Во всей группе это сейчас проблема номер один. Мужчины так-сяк. Перемучаются, разыщут что-нибудь, раздобудут трофеи. В крайнем случае отпросится боец у командира, сходит на «железку», убьет фрица в крепких, подкованных сапогах. А женщины и девушки — что они сделают?! Вон одна лапти обула, накрутила вместо онучей черные солдатские обмотки. У другой, вероятно, совсем ничего нет. Деревянная подошва и какие-то тряпочки, скрепленные медной проволокой. Идет девушка осторожно, огибая лужу, подернутую тонким ледком. Ох, не видеть бы все это — душа не болела бы!
— Рассказывайте, ругайте начальство, — сказал Белов врачу, когда отправились они к Новоселову пообедать. Тот плечами пожал:
