По всему пути вереницы повозок, как по Невскому проспекту. У одного интендантства 50 тыс. повозок в ходу! Саранча, все съедающая! Что же будет, когда выпадет снег, станет мороз в перемену с оттепелью и дороги еще более испортятся?
Обедал я опять у государя и затем, посидев у Адлерберга и Милютина, собрался домой с фонарем в руке. Вихрь дул в лицо, а дождь мочил сверху, нога по щиколотку уходила в липкую грязь, тянувшую сапоги с ног. Претерпел я много, пока добрался до дома, сбившись несколько раз с пути. Добрый солдатик мне помог выкарабкаться из грязи. Темень ужасная, а собаки окружают и кидаются отчаянно. Дмитрия нашел я спящим, и чтобы наказать меня за Порадим, не дал он мне чаю. Написал я два листика и лег спать, положив Дмитрия с собою. С 5-го часа не стало спаться, думы лезут в голову и не дают покоя. Смешно становится, когда всмотришься в трущобу, где поместился я.
Радостное известие: фельдъегеря направлены снова на Казатин, и наши сообщения, следовательно, обеспечены. Люби меня крепко, и все устроится во благо. Береги свое здоровье, тогда и мое не поколеблется. Смотрю бодро и весело в будущее: я начал свою зимнюю кампанию в день св. Екатерины, как и конференцию. Обнимаю вас тысячекратно. Целую ручки у добрейшей матушки. Обнимаю и благословляю деток. Твой вернейший друг и многолюбящий обожатель Николай.
Турки полезли к Тырнову чрез Елену. Отбиты, но у нас большая потеря, и мы потеряли 11 орудий!! Увы, еще другое нерадостное известие: вследствие несовпадения поездов в Яссах фельдъегерям приказано ехать на Галицию.
No 40(4)
26 ноября 1877 г. Порадим
Не знаю, дойдут ли исправно до Киева два конверта, отправленные мною вчера с фельдъегерем к тебе, бесценный друг и милейшая жинка моя: один с письмом, другой - с фотографическою группою, изображающею мой бивак в Горном Студене. Так хотелось бы скорее удостовериться, что сообщения наши вполне обеспечены. Когда-то я дождусь от тебя доброй весточки. Вообрази - почта и телеграф румынские ходят исправнее и дешевле (!), нежели наши!
Прежде нежели продолжать мой дневник, я припомнил, что ничего еще не сказал тебе как хозяйке о беседе моей с Мельниковым в вагоне до Казатина. Признаюсь, мысль моя блуждала, и на сердце было так тяжело, что болтовня Мельникова мне крайне надоела, и я, наконец, попросил его оставить меня одного. Но на одно обстоятельство считаю необходимым обратить твое внимание, ибо забыл поговорить о том с Мельниковым: гоняют ли на корде твоих верховых лошадей и вообще доставляют ли им надлежащее движение на воздухе? Ведь без этого лошади заболеют и падут на ноги. Полагаю, что за неимением берейтора вернее не дозволять их ездить (остальных, то есть серого, гнедого и мужика можно). Мельникову надо дать положительную и письменную инструкцию, как обращаться с нашими арабами, ибо у меня остался в памяти дикий вопрос, сделанный им мне в последнюю минуту и доказавший мне, что нужны меры осторожности. Он спросил меня, жалуясь на непроизводительность Дервиша, нельзя ли воспользоваться присутствием в Немиринцах других арабских жеребцов? Comment cela vous plait?* Ты можешь себе представить, какой окрик дал я в ответ. Но достаточно, чтобы такая мысль могла зародиться. Общество конское, в котором находятся Джирид и Немель, многочисленно, хотя и не принадлежит к числу избранного. Долго ли тут до беды? Надо охранить их строжайше от искушения и случайности. Полагаю, что ты поручишь написать о том обстоятельно Решетилову. Скажи Павловым, что начальство теперь ими довольно.
25-го был я опять приглашен и завтракать, и обедать к государю. Меня тронули выражения радости придворной прислуги, фельдъегеря с меньшей братией свитской, что я выздоровел и вернулся; "авось вы нас отсюда выведете". Общее желание скорейшего окончания войны и испытаний, до которых, кроме государя, великодушно и добродушно все переносящего, никто не дорос. Зато многие из высшей челяди и иностранные агенты встретили меня с весьма кислою улыбкою. Гика бросился меня обнимать.