Все-таки Лютику в одном везло — он никогда не был меньше всех ростом, как я и Сашка Кардашов, а для парня это не мало. Однажды Лютик побил меня. Он был очень злой после неудачной драки с Рашидом, мы купались вечером на пруду, и, когда вылезали на берег, он сказал мне:
— А правда, что Иван Расплетаев к вам ходит и ночует с твоей матерью?
— Не твое дело, — ответил я.
— А скажи, дура твоя мать, — сказал тогда он.
На первый раз я промолчал, решив, что просто не буду с ним больше разговаривать, вот и все. Но он не унимался:
— Стручок, а дура твоя мать, скажи, а?
— Ты сам дурак, — сказал я. Подумал и добавил: — И вонючка.
Тогда он лягнул меня ногой, а я его, а он набросился на меня, повалил в воду и стал бить ладонью по щекам. Мне было не больно, только вода текла в глотку и в нос, и я боялся, что захлебнусь. На Лютика стали ругаться взрослые, и он отпустил меня. Мы вышли на берег, сели рядом, и, вытирая кровь, неохотно бегущую из носу, я сказал ему:
— Дурак ты, Лютик. Недоразвитый. Я больше никогда не буду с тобой водиться.
И с тех пор я старался не замечать его. Я даже не помню, как он вел себя на похоронах тети Веры Кардашовой, хотя мне кажется, что в тот день я запомнил всех собравшихся проводить ее; я как сейчас вижу каждого — кто как реагировал на это внезапное и необъяснимое исчезновение самой красивой женщины наших домов. Про Лютика же я помню лишь, как он несколько дней спустя взахлеб рассказывал, что они с отцом ездили отдыхать на Оку, и там он видел, как одна девка купалась голая. Еще позднее я помню, как Игорь Пятно продал Лютику за пять рублей колоду порнографических карт, а Лютик-старший обнаружил их при обыске портфеля сына и вновь применил веками испробованную панацею — ремень. Он потом показывал карты дяде Вите Зыкову:
— Во, глянь-ка, чего я у сына нашел в портфеле.
Зыков разглядывал, смакуя, карту за картой, глаза его наливались вожделением, как у выспавшегося после плотного обеда кота. Возвращая конфискованное Лютову, он явно отрывал карты от сердца.
— Выдрал? — спрашивал он, а сам плыл взглядом по пасущимся во дворе женским задам и грудям и долго провожал взглядом тихую Лену, бредущую домой с работы.
— Как Сидорову козу, — гордо заявлял Лютик старший.
— Правильно. А эти продашь?
— Сожгу!
Но потом я видел карты у кого-то из мужиков. Наконец, они вновь оказались у Игоря Пятно.
Вскоре по-прежнему не замечаемый мною Лютик заканчивал десятый класс. По русскому и литературе дела у него были плохи, и отец жаловался, что не хотят допускать к экзаменам. В качестве испытания Лютику задали домашнее сочинение на тему «Моя будущая профессия». Сочинение не шло, и вскоре несчастный сочинитель уже гулял во дворе и жаловался на судьбу.
— Я сначала начал писать, что хочу быть как батя, токарем, написал три предложения и пщ-щ-щ. Чего писать, не знаю. Может, написать — шофером, а?
— Напиши лучше — хренером, — сказал Мишка Тузов.
— Полотером, — посоветовал Дранейчик.
— Толчкомоем, — добавил Ляля.
Советы посыпались со всех сторон один другого хлеще.
— Лизоблюдом.
— «В Союзпечать»…
— В уголовники.
— Во, — осенило Рашида, — попроси Эпенсюля, он тебе скостролит. У него пятерки по сочинениям.
Эпенсюль играл неподалеку с Володькой Васнецовым в настольный теннис. Лукичев ждал на победителя. Немного поразмыслив, Лютик подошел к доминошному столу, на который была натянута теннисная сетка. Он что-то долго говорил Эпенсюлю. Лукичев махал Лютику, видимо, говоря, чтоб не мешал. Эпенсюль продолжал равнодушно и спокойно играть в теннис, будто Лютика вовсе не существовало нигде и никогда на белом свете. Лютик немного постоял еще, еще что-то сказал. Наконец, Эпенсюль передал ракетку Лукичеву, а сам пошел домой. Лютик вернулся к ребятам.
— Ну что? — спросил Рашид. — Точняк?
— Точняк, — с надеждой в голосе ответил Лютик.
Через час Эпенсюль вынес из дому исписанный со всех сторон двойной листок из тетради и вручил его Лютику.
— На. Как и просил, не очень грамотно, но с чувством.
— Спасибо, Сань, — благодарно заморгал своими кроличьими глазами Лютик. — Я в долгу не останусь. Чего надо, заходи, не стесняйся.
— Да ладно, — равнодушно махнул рукой Эпенсюль и пошел за Лукичевым звать его снова играть в теннис. Лютик прочитал нам вслух то, что написал Эпенсюль. Сочинение было толковое, интересное. В некоторых местах встречались нарочитые неграмотности, какие-то раскоряченные обороты речи, при желании можно было представить, что это пишет двоечник, претендующий на тройку. Называлось сочинение «Моя будущая профессия — милиционер». Коротко и в то же время убедительно в объеме двух тетрадных листов доказывалось неоспоримое преимущество профессии милиционера перед всеми другими. Приводились примеры из мировой литературы, кино и телепостановки «Следствие ведут знатоки».
— Кайф, — сказал Рашид.
— Ништяк сочиненьице, — подтвердил Ляля.
Все с уважением посмотрели на Эпенсюля, уже вовсю махающего ракеткой над доминошным столом. Лютик с тупой задумчивостью смотрел на бисерный Эпенсюлев почерк, на гордое название — «Моя будущая профессия — милиционер».
