Несмотря на ошибки, учителя зачли сочинение. Кое-как окончив школу, Лютик проработал год на заводе у отца, потом ушел в армию, а вернулся какой-то решительный, дерзостный, и как-то раз, стоя во дворе, сказал:
— Эх, хороший у нас дом, только живет в нем всякая шваль. На кого ни посмотришь, все шпана, пьянь да шакалье.
Эту роковую фразу, эти мене-текел-фарес нашего дома Лютик-сын произнес под впечатлением фантастического полета Гришки, сожителя Файки Фуфайки. Без сомнения, этот полет стал последней каплей в чашу, наполненную всем предыдущим детством, сочинением Сашки Эпенсюля и службой в десантных войсках — Лютик пошел в сержантскую школу милиции.
— Ну, теперь у нас будет свой защитник, — сказала Валя Лялина. — Моя милиция меня бережет.
Когда я узнал об этом, я не поверил, настолько трудно было представить себе Лютика в милицейской форме. Поэтому, увидев его впервые милиционером, я удивился так, будто ничего не знал заранее. Оказалось, что милицейская форма ему как раз очень подходит, и уже в штатском он выглядел теперь как-то непривычно, будто детская фотография человека, которого знаешь только стариком.
Потом меня самого взяли в армию, в пограничные войска, а когда я пришел назад, Лютик был уже настоящим милиционером. Вернувшись домой со службы, он обычно долго ужинал, потом выходил во двор чинной, заслуженной походкой и, пристроившись к какой-нибудь группе гуляющих, начинал рассказывать неисчислимые случаи раскрытия преступлений и поимки преступников. И много находилось любителей послушать эти истории, особенно пользовались популярностью те, которые заканчивались высшей мерой наказания. Лютик заводился, входил в раж, и когда наступало время идти спать или, еще хуже, смотреть какую-нибудь очередную серию «Блеска и нищеты куртизанок», он оставался один в опустелом дворе, жадно стреляя в темноту или сумерки бледно-голубыми, неизрасходованными вспышками разгоревшихся глаз.
Если он останавливал кого-нибудь посреди улицы, человек моментально попадал в плен его красноречия, из которого трудновато было выбраться.
Теперь многие стали побаиваться кролика, особенно те, которые принимали на свой счет его высказывание, вошедшее у него в поговорку: «Хороший у нас дом, да живет в нем одна шваль, пьянь да шакалье». Первой жертвой нашего домашнего милиционера стала Валя Лялина. Ляля уже не жил в это время с матерью, и она, растолстевшая непомерно, обрюзгшая, водила к себе что ни день, то все непригляднее и непригляднее командированных. Остановив как-то ее на улице под ручку с каким-то замшелым джигитом, Лютик грозно изрек:
— Смотри, увижу еще раз, отведу сама знаешь куда по статье за проституцию.
Валя аж подпрыгнула от возмущения, но убоялась сказать что-нибудь в глаза обидчику. Зато потом вслух возмущалась во дворе:
— Ишь! Нашел чем попрекнуть! Тем, что я женщина веселая и что меня мужики любют. Да еще говорит: по статье за проституцию, будто я проститутка, прости господи!
— А кто ж ты? — сказала, усмехнувшись, Фрося.
— Я? Вольная, — ответила Валя и уточнила: — Безмужняя, вот и гуляю.
— Оно самое проститутка и есть, — жестоко резанула правду-матку Фрося.
Валя вспыхнула:
— А ты бы молчала бы уж! Будто не знаем, кто у нас в палисадниках оправляется!
Запуганная, Валя перестала в открытую водить к себе командированных, приводила тайно, ночью, когда Лютик уже уходил спать, а выпускала утром, рано-рано. Иногда, когда мы вдвоем с Юрой выходили подметать двор, я видел, как из третьего подъезда выходит с портфелем заспанный невзрачный командированный, и ясно было, что он от Вали Лялиной выпровожен.
Вторым пострадал старый Драней, который к тому времени превратился уже в совершеннейшего дикаря, зачастую ходил по двору в одних трусах и майке, если была жара. Лицо его от запоев стало цвета дубовой коры, по вечерам он пугал женщин, наскакивая на них из-за углов и хриплым басом бормоча какую-то невнятицу. Лютик пришел к нему с двумя другими милиционерами и потребовал штраф за оскорбление общественной нравственности. Ретивый Драней кинулся на Лютика и расшиб до крови ухо одному из милиционеров, бросившихся их разнимать.
На глазах у всей дворовой публики Дранея в наручниках, как в кино, вывели из дому и, посадив в милицейскую машину, увезли. На прощание он рыкнул на весь двор:
— Прощайте, добрые люди! Не поминайте лихом меня, старого Дранея!
Его должны были судить за нападение на должностное лицо, Дранейчиков отец несколько раз ходил к Лютику, и Лютик, кажется, согласился чем-то помочь, принимая во внимание, что Дранейчиков отец хороший был человек, дядя Коля. Но старый Драней внезапно скончался, будучи под арестом. Это было в ноябре, как раз в День милиции. Во время похорон в полном обмундировании, в парадной форме во дворе появился Лютик, и Дранейчикова мамаша сказала:
— Погубитель.
