Он ушел с нашей раскладушкой на шестой этаж, а бабка все сокрушалась о нем, что у него все в кашу превратилось.
— А доктора что ж, — злилась она, — им только артистов да профессоров лечить хочется, а слесаришка, да еще пьющий, кому он нужон? Кто его пожалеет? Никто не пожалеет.
Ночью на лестнице раздался шум, крики и грохот. Слышно было, как по каменным ступенькам скачет наша раскладушка. Бабка выбежала из квартиры.
— Цирк Ходячий! — обратилась она к звукам наверху. — Это ты, что ли?
— Я, — ответил жалобный голос сверху.
Бабка пошла наверх. Через пять минут она привела к нам Гришку и уложила спать на своей кровати, а сама легла с Юрой, который проснулся было, похныкал и опять уснул. Гришка всё спасибкал. Полежит-полежит:
— Спасибо, тетя Аня.
Полежит-полежит, опять. Потом и говорит:
— Тетя Аня, а вас как по отчеству?
— Фектистовна я, — призналась моя бабка.
— Спасибо вам, Анна Феоктистовна, — сказал Гришка, — добрый вы человек. Спасибо вам от всего сердца!
— Да спи ты, Цирк Ходячий! — возмутилась бабка. — Спать давно пора, а ты все заладил: спасибо-спасибо, спасибо-спасибо.
А весь шум был из-за того, что ночью Файка Фуфайка проникла к Гришке на кухню и затеяла выяснение отношений. Они опять разругались, и Гришка вынес раскладушку на лестничную площадку. Так и порешили они спать, но через час Файка, вдоволь наворочавшись с боку на бок и досыта навздыхавшись, вышла на лестничную площадку и пустила нашу раскладушку вместе со спящим на ней Гришкой по лестнице. На пятой ступеньке раскладушка перевернулась, и Гришка крепко стукнулся лбом об лестницу. Файка поначалу испугалась, но увидев, что Цирк Ходячий и здесь остался невредим, прорыдала:
— Всю душеньку ты мою извел, изверг!
И, хлопнув дверью, удалилась в собственную квартиру.
Утром, когда Цирк Ходячий уходил, моя бабка сказала ему:
— Ты плюнь на нее, на Файку. Брось ее. Дурная она баба.
Но он ответил:
— Не могу я, Анна Феоктистовна. Люблю ее очень. Через ту любовь и муки все терплю.
Вот рассказ Файки Фуфайки о происшествии 25 апреля в том виде, в каком мы слышали его от нее:
— Мы немного выпимши были и взялись, как всегда, ругацца, а Гриша тогда залез на окно и говорит: «Это последняя наша ссора, потому что я сейчас поканчивать с собой буду и выброшусь из окна». Я ему сказала, дураку: «Слезь с окна, не ровен час, свалишься». А он стал кричать вниз Розе, чтоб она отошла с коляской. Я обратно ему: «Слезь с окна». А он тут неловко так зашатался, и я глянула, в окне уж пусто. Подбежала, смотрю, а он все уменьшаецца, уменьшаецца, упал и лежит под моциклетом. Я скорейше звонить, да все не так набираю, все говорят: «Пожарная охрана», «Пожарная охрана». Потом набрала правильно, говорю: тутова человек из окна упал, а у меня все расспрашивают, кто вызывает да кто вызывает, я возьми да и ляпни: «Мать, — говорю, — его». А перед энтим только не могла точно ответить, с какого он года. Они не верят. Я говорю: «Ну, не совсем мать, а так, мол, одна женщина знакомая». Тогда они говорят: «Ждите, сейчас приедем», а перед энтим все полчаса расспрашивали, живодеры. Я, значит, потом побегла смотреть на Гришу, а он уже сидит и курит. Мне тогда обидно стало, и я обратно домой пошла, потому что он мне эдак подмигнул еще.. Я пришла и плачу, какая у меня жизнь обидная, а потом эти, со «скорой», пришли и все спрашивали, а еще милиционеры ходили и тоже все спрашивали, не было ли факта насильственного подталкивания, а я чё? Он же сам себе искал, как бы надо мной надругацца.
Следует добавить, что, спустившись посмотреть, как там Гришка, и увидев его живого, Файка сказала ему:
— Говорила я тебе, бестолочь, не лезь на окно, так ты все по-своему. Подохнешь, а всёрно по-своему будешь лезть!
Полет Гришки произвел неизгладимое впечатление на всех жителей нашего дома, а старый Драней даже на некоторое время рехнулся — стало ему мерещиться, будто каждые пять секунд из окна Файки Фуфайки вываливается Гришка. Гришку уж увезли, а старый Драней всё стоял и считал, сколько Гришек падает вниз, сбивался и снова считал:
— Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Восемь… Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Десять…
Мимо шел пенсионер Смирнов и спросил, кого он считает.
— Не мешайся, пошел! — ответил грубый Драней.
Потом дядя Коля Дранеев выяснил у отца, что он Гришек фиксирует, и сказал:
— Не дури, отец, пошли домой.
— Пошел прочь! Прочь! — зло ответил Драней. — Семь. Восемь. Пять. Три…
Когда дядя Коля вышел во второй раз, Драней стоял уже в полной темноте и все продолжал считать Гришек.
— Пойдем, — сказал дядя Коля, — завтра досчитаешь.
Драней подумал и согласился. Назавтра он уже о многократных Гришках не помнил, но потом тетя Зоя, дяди Колина жена, говорила иногда:
— Свекр мой иной раз заговаривается. Белая горячка у него, должно быть. Допьется, что и нас всех прирежет.
— Избави, пресвятая богородица, Николай-угодник! — крестилась напуганная таким предположением Монашка.
Серафиму Евлампиевну Пономареву по-особенному взволновал полет Гришки. Свидетельствует Серафима Евлампиевна:
