В ту же секунду в окне мелькнуло падающее тело, раздался удар, хруст, треск и стон. Я подбежал к окну и посмотрел вниз. Там, придавленный мотоциклом, лежал слесарек Гришка, в нос мне ударил запах бензина, смешанный с соленой свежестью крови. Я выпрыгнул, но очень неловко и до боли растянул левую ногу, так что невозможно было стоять, и я сел. Тут подбежали люди, начался шум, мотоцикл с Гришки сняли, и я увидел, что Гришка жив и уже курит. Я встал и, хромая, побрел домой, потому что если бы я не показал на следующий день химичке тетрадь, то меня бы не допустили к экзаменам. Но шум под окном мешал мне, и пришлось потом всю ночь просидеть за письменным столом.
Гришка остался жив, и когда я окончил школу, с него уже стали окончательно сходить все ушибы и ссадины его выдающегося полета. Ссоры с Файкой Фуфайкой продолжались, и несколько раз я слышал, как Цирк Ходячий кричит во дворе:
— Всё! Всё! Всё! Довольно! Жильца в шею! Ухожу жить в свою берлогу! Прощайте, дорогие мои! Анна Феоктистовна, Серафима Евлампиевна, добрые мои, прощайте!
А однажды я увидел, как он сидит одиноко у подъезда, курит и кисло морщится. Я спросил, что с ним. Он сказал:
— У меня, Алеша, всё внутри в кисель превратилось. Я помру скоро. Прощай па всякий случай.
В сентябре он умер.
Его хоронили по месту прописки, и никто этих похорон не видел, только Файка Фуфайка и дядя Коля Дранеев. А я не пошел, потому что слишком много было и еще будет в моей жизни похорон и поминок.
Файка говорила, будто при вскрытии обнаружилось, что внутри у Цирка Ходячего оказались смещены все органы, и врачи дружно удивлялись, как это он еще жил так долго.
Смерть Гришки Цирка Ходячего не произвела в нашем доме впечатления ни на кого. Разве что только моя бабка заплакала, а до остальных просто не дошло, что он умер, настолько все привыкли удивляться и удивлять других, что Гришка упал с шестого этажа, ударился об мотоцикл и остался живехонек. Ему следовало бы еще поставить памятник под моим окном с надписью на постаменте:
Да, именно так, мысль о том, что Гришка остался жив, не давала ходу мысли о его смерти. Мало кто говорил, что Гришки уже нет, продолжали обсуждать подробности его пресловутого полета, и иногда можно было слышать вопрос:
— А где же ваш Цирк-то Ходячий?
И все тогда недоуменно переглядывались, и кто-то неуверенно говорил, что Гришка вроде бы уже помер.
— Как помер?! — удивлялся несведущий. — Отчего же? Болел?
— Да… болел вроде… Не знаю, Тось, — отвечали жильцы нашего дома. — Болел, наверное. А потом, он ведь пил, Тось, страшное дело как пил. Вот и окочурился.
И тут же все забывали о Ходячем Цирке, говорили о женитьбе Нины Панковой и о дебошах ее сына Игоря, о горячей воде, которую в нашем доме постоянно отключают, ну просто постоянно, ну зла не хватает! А еще о приметах на грядущую зиму и о Вовке Тузове, который кувыркался и вертелся на недавно установленном турнике.
— Чего это он кувыркается?
— А шут его знает, Тось. Цельный день так полощется. Цельный день.
— Гатаперчатый мальчик, — вставляла свое слово Файка Фуфайка, тоже уже совсем забыв о своем бывшем сожителе.
А Вовка Тузов, младший из двух Тузиков, готовился в цирковое училище. Он вращался вокруг металлической оси турника, подскакивал, соскакивал, падал, снова взбирался, неловко спрыгивал, рискуя свернуть себе шею, и вдруг летел, взлетал, устремлялся в воздух и внезапно особенно изящно, как могут только настоящие циркачи, приземлялся.
Не так давно он позвонил мне и позвал в гости, а я попросился к нему на занятия. Цирковая школа оказалась в Измайлове, на берегу кольцеобразного пруда с островом, на котором размещается большая церковь. Я приехал на двадцать минут раньше и успел погулять немного, забрел на островок. Там я как-то особенно почувствовал запахи весны, и увидев в небе стаю птиц, подумал: к нам.
Потом я сидел на Вовкиных занятиях. Вовка уже был совсем не такой, как в детстве, не Тузик. Я смотрел, как он занимается, прыгает и летает, и мечтал о том, что когда-нибудь увижу его звездным человеком под куполом цирка.
Вечером я был у него в гостях. Он уже женат. Жена немного выше его ростом, тоже будущая артистка цирка, такая стройная и гибкая, что мне невольно вспомнились циркачи Пикассо. Угощенья особенного, конечно, не было, мы пили чай с тортом и вареньем, немного вина. Разговор получался неглупый, и мне казалось, что я совсем недавно познакомился с Вовкой, что у нас никогда не было общего детства. Я даже нарочно спросил его:
— А помнишь, у нас еще был Гришка, которого все звали Цирк Ходячий?
— Ну конечно, — сказал Вовка. — Тот, который с пятого этажа упал и остался жив.
— Только не с пятого, а с шестого, — поправил я. — Но это не так важно. А важно то, что теперь я хочу выпить за Цирк Летучий.
Когда я возвращался домой, мне стало жалко Гришку, что за него уже никто не выпьет. Я зашел в кафе на улице Горького и попросил себе бокал шампанского.
