— Батюшка, святой отец, выслушай исповедь рабы божьей Серафимы. Был вечер втораго дни седмицы. Я стояла пред чертогом моим мирским и вела беседу с рабой божьей Анной Стручковой, когда вдруг снизошла на меня благодать, и увидела я господа нашего во всей славе и сиянии ангельском, от лица котораго бежали небо и земля, и не нашлось им места. Я же стояла пред очами его и славила его и клала крестные знамения. Тогда сказал господь бог: свидетельствуй о славе моей, раба божия Серафима, се гряду скоро, а в доказательство слов своих низведу отрока своего, раба божия Григория, по воздуху яко по лествице. И се, батюшка, отец мой, увидела я, как два ангела вывели раба божия Григория от окна его и повели вниз по воздуху, яко по незримой лествице, и низвели они его, и возложили пред очами моими во истину слова господня. И воззвал господь к трупу раба своего Григория: Григорий! встань и ходи. И Григорий встал и ходил, славя силу господа. И сказал господь: раба моя Серафима, свидетельствуй обо мне. И се, свидетельствую, господи! Аминь. Ей, гряди, господи Иисусе! Благодать господа нашего Иисуса Христа со всеми нами. Аминь.
Монашка пыталась превратить Гришку в святого, при встрече говорила ему:
— Скоро, раб божий Григорий, причастишься святых тайн.
Он боялся ее и, завидев, прятался с застенчивой улыбкой за дверью подъезда, где иногда натыкался на сумасшедшего Куку, который тоже любил затаиваться в подъездах. При виде Гришки Кука начинал дрожать и тихо без слез плакать, потому что он видел полет совсем не так, как многие. Он видел, как Гришка стал ходить по небу и включать звезды, как он рвал эти звезды и делал из них огромные букеты астр, а потом бросал астры с неба, они попадали в окна и светились разноцветными огнями, где мамы готовили на кухне ужин для своих кук — Кука, иди кукать, кука холёсяя, ням-ням-ням! Бо, звездный человек, бо-о, а́ммо, не бей, моо́ мне, хороший.
С черного неба на землю смотрели белые звезды своими глазами, и белый дождь смотрел и плакал длинными медленными лучами, и в черный купол взлетали крылья, как отраженья звездных сияний — белые, светлые, неземные, теплые и холодные пятна.
Для моего брата Юры полет Гришки оказался первым шагом в старость. Юре в том году исполнилось тридцать лет, на лице его уже появились морщинки, такие грустные на детском лице. В день Гришкиного полета Юра был особенно печальным, с утра до вечера сидел на кровати; потом отправился на вечернюю уборку, а когда вернулся, вышел во двор и ходил там в ожидании чего-то, что лишь ему одному было ведомо. В начале десятого он стоял возле песочницы, рядом с ним, жмурясь, виляла хвостом некая приблудная псина, белая, вся в пыли, с черными звездочками на морде и спине. Она часто и раньше крутилась вокруг Юры, и Юра даже звал ее по имени:
— Саба, идем. Саба, милая.
Кроме Сабы возле Юры в тот час стояла Любка Не-влезай-убьет, и увидев в окне Гришку, Юра указал на него Любке пальцем:
— Вон дядя Гриша, вон! На кне.
Любка посмотрела, засмеялась и, погладив собаку, вдруг ни с того ни с сего побежала в сторону бурого дома, где когда-то жил Веселый Павлик, оттуда за гаражи и спряталась там за гаражами. А Юра стоял и смотрел, как Гришка мягко оттолкнулся от окна и плавно полетел по воздуху, по-голубиному хлопая руками, разгребая коленями небо. Саба звонко залаяла, что-то камнем свалилось из окна шестого этажа и упало прямо на стоявший под окнами мотоцикл, а дядя Гриша плыл в небе, совершал изящные пируэты, то немного уходил ввысь, то чуть снижался, но шел правильно по кругу, и Юра долго стоял около песочницы, глядя вверх, пока дядя Гриша не растворился в смеркающемся небосводе. Саба уже не лаяла, а потявкивала и скулила, потому что ей ужасно хотелось пойти посмотреть, что там упало с шестого этажа, но не хотелось уходить от Юры; вот если бы он тоже пошел…
— Саба, иди, — сказал Юра. Это означало, что Юре уже пора спать, а Сабе идти куда-нибудь, потому что моя бабка, Анна Феоктистовна, все равно не позволит ей остаться у нас дома, даже переступить порог не даст. И Юра пошел домой, а Саба пошла к гаражам. Идти смотреть, что там упало, ей уже не хотелось без Юры.
Ночью Юра впервые в своей жизни проснулся не оттого, что его кто-то разбудил. Он вскочил в кровати, захныкал и промычал:
— Мама! Мэ! Мэ!
Потом громко почмокал губами и заснул, а бабка моя заплакала:
— Мамочку вспомнил, родимый ты мой!
В ту ночь я не спал. Я сидел за своим письменным столом и слушал, как за стеной чмокает Юра и плачет моя бабка.
Вечером 25 апреля я готовил к экзамену по химии тетрадь с ответами на все экзаменационные билеты, чего уже второй год добивалась от нас наша химичка. Заниматься этим мне совсем не хотелось, и сделав каждые два шага по странице, я отрывался и подолгу смотрел в окно. Вдруг я услышал:
— Эй, с коляской! Отойди, прыгать буду!
И потом тот же голос, приближаясь сверху, прокричал:
— Э! Алё! Лечу!
