Они оставили Руби спящей наверху, и Анна поднимает глаза к потолку. Дом ее родителей стоял так уединенно, был настолько сам по себе; одинокий корабль для них и двух их дочерей. Здесь, с кофейней и квартирами, все становятся частью общей массы, как паззл из людей. Так смешно думать о том, что она будет наверху ходить по дому, а внизу совершенно чужие люди станут пить кофе и заводить музыкальный автомат, который Льюис планирует приобрести. Ей хочется рассмеяться, но она вовремя себя одергивает. Она не хочет Льюису ничего испортить.
«Дорогие Мик и Барбара».
Это Элизабет заставила меня написать письмо.
– Я чувствую себя такой виноватой перед твоей матерью, – мягко сказала она утром. – Я понимаю, что она переживает, из-за Тома. Когда он не у меня на глазах, я думаю обо всяких ужасах, которые могут с ним произойти. Едва с ума не схожу, представляя все это. Ты ведь не сказала родителям, куда отправилась, правда, дорогая? Я правильно услышала вчера вечером? Потому что, если сказала, они могут за тобой приехать и обнаружить нас здесь, а я не уверена, что это будет хорошо.
Она прикусила губу.
– Что будем делать? – прошептала она.
Тут мы и договорились: я им напишу, что жива. Но я втайне пообещала себе, что письмо это никогда не будет отправлено.
Я и не думала писать письмо, но стоило мне вывести их имена, как я словно притащила Мика и Барбару в этот дом. Они вздыбились с листа, шумно, как звери – ругаясь, визжа и ссорясь.
«Дорогие Мик и Барбара,
Вы не знаете, где я».
Я выглянула из окна в сторону леса. Подумала о них, о том, как Барбара плачет, Мик крушит все вокруг, а я смотрю на это сверху, как птичка.
Шарик стержня красиво скользил по бумаге.
«Более того, вы не заслуживаете знать. Ну, может быть, ты заслуживаешь, Барбара, но беда в том, что ты всегда делаешь, что он скажет, так ведь? Ты позволила ему избить меня в месиво, и что ты сделала? Принесла мне тарелку супа. Спасибо огромное».
В комнате, где я сидела, была ваза с сухим лунником, а на окнах – китайские фонарики. Они казались такими старыми, словно вот-вот распадутся. Мне почему-то было невыносимо думать, что я увижу, как они рассыплются в труху. Я пососала кончик ручки. Теперь, начав, я чувствовала себя обязанной закончить – даже пусть письмо никогда и не будет отправлено.
«Однажды я найду своих настоящих родителей, и, Мик, тогда ты не уйдешь от моего папы. Ты узнаешь, каково это, когда тебя размазывают по полу. Узнаешь, каково плакать, пока в голове не зазвенит. А еще…»
Я посмотрела на страницу.
«…еще, Барбара, тебе надо, мать его, кое-что знать. Я раньше не говорила, потому что а) не хотела тебя расстраивать, б) меня опять могли по полу размазать. В школе есть одна девочка, Сандра. Ей всего шестнадцать, Барбара, и знаешь что? Я видела Мика с ней, они выпивали. Меня от этого наизнанку выворачивает. Я правда не понимаю, что вообще и с какой стороны в нем может привлекать».
Тут меня схватил за горло прежний страх, из-за которого вся кровь в мгновение отливала от сердца, словно то, что я писала Мику, приблизило его ко мне. Я принялась покрывать лист каракулями случайных бессвязных мыслей.
«У меня, в общем, все в порядке, Барбара. Пожалуйста, не волнуйся.
Наверное, иногда мне жаль, что я его ударила той доской. Не всегда, иногда я этому рада.
Я скучаю по бабуле.
Вчера плакала, пока не уснула».
Я остановилась. Я чувствовала, что накрутила себя, и у меня в глазах стоят слезы. Нарисовала в углу несколько цветочков.
«По тебе я тоже иногда скучаю, Барбара. Тут люди такие все из себя. В доме полно всяких штук, и я думаю, ооо, Барбаре бы это понравилось, а потом понимаю, что ты никогда этого не увидишь. И, может быть, я тебя больше тоже никогда не увижу, и когда я об этом думаю, мне очень грустно…»
Элизабет выглянула из-за двери.
– Закончила?
– Вроде да.
Я вытерла глаза, подписалась внизу и сунула письмо в конверт.
Потом надписала адрес, и она положила письмо во внутренний карман жакета.
– Я могу его отправить, – в панике сказала я. – Если ты дашь мне марку.
– Не волнуйся, – твердым голосом ответила она. – Я сама его отправлю.
Ее быстрые зеленые глаза задержались на моих голых руках, и я подумала, рассказал ли ей Том о тенях синяков, которые видел в тот день в школе, и не потому ли она разрешила мне остаться. Я не знала, что смогу его обругать, но тут сделала это. Про себя.
– Пойдем, давай прогуляемся. Я тебе все покажу.
Элизабет переоделась, вместо вчерашней зеленой юбки на ней были мужские твидовые брюки, и по тому, каким мешком они на ней висели, было ясно, какие худые у нее бедра. Она несла на плече лопату. Дыхание Элизабет паром повисало над полем. Оно казалось чем-то очень человеческим, выписанным в воздухе, нитью, которую спряла для меня Элизабет из тепла, шедшего из глубины ее тела. Я шла, держась за эту нить, чувствуя, что она оставляет след, чтобы я знала, куда идти. День стоял холодный и ясный, земля под ногами была тверда от мороза.
