– Ты знаешь, когда вернутся родители? – спросила я у Элизабет, когда мы добрались до птичьего двора.
В руке я несла пластиковый пакет с пастернаком, по нему изнутри размазалась грязь.
Элизабет пожала плечами.
– Кто знает.
Потом нахмурилась.
– Смотри, еще одна дыра в ограде.
Ее красные пальцы крутили проволоку, пытаясь снова сплести ее воедино, но проволока все время расходилась. Глядя на это, я подумала о том, как она пытается вязать. Элизабет бросила свое занятие и какое-то время стояла с закрытыми глазами перед дырой. Я уже собиралась потрясти ее за плечо, когда она открыла глаза.
– У нас уже стольких кур утащили лисы. Когда-то было двадцать. Теперь осталось всего пять. Идем, поможешь мне поискать, есть ли сегодня яйца.
В курятнике мы совали руки в теплую солому, на которой гнездились куры.
– Ничего, – вздохнула Элизабет, и я вдруг поняла, что для нее это не игра, не так, как было для ее родителей.
Я задумалась, как трое детей могли выживать в таких условиях. Как разводить несушек? Или вообще работать на ферме? У них не очень хорошо получалось, это было ясно. Все заросло сорняками.
Потом я вспомнила, как сошла с поезда и исчезла – так просто. И подумала: так бывает, дети падают в щели, и про них забывают; на этот раз эта мысль дала мне надежду. Если меня забудут те, кто меня вырастил, забудет та жизнь, которая мне по ошибке досталась, у меня появится надежда с Элизабет, Томом и Криспином, просто найдется чем заполнить место, пока не найду маму с папой. Я потерла глаза. Если у нас, конечно, не одни и те же родители.
На кухонном столе лежал мертвый кролик, завернутый в золотой бархат. Кровь из его головы и лап текла на золото, и я понимала, что ее ни за что не вывести с этой красивой ткани. У Барбары бы сердце разорвалось при виде такого.
– Вот и наш сегодняшний ужин, – сказала Элизабет.
– На нем же мех и все такое.
– Это ненадолго, – рассмеялась Элизабет, воткнула нож в живот кролика и аккуратно повела его вверх, так что по столу поползли витки блестящих внутренностей.
– Гадость какая.
Я прижала ладонь ко рту, меня затошнило. От капель крови в солнечном свете, падавшем на стол, поднимался легкий пар. Еще теплый.
– Нет, это работа. Сейчас мы его освежуем. Родители меня не так многому научили. Должны бы были показать нам, как все делается, прежде чем уехать. Но Питер научил меня этому, а Тома – доить коз. Думаю, это уже что-то, – сказала она.
Я смотрела, как она точно и бережно работает ножом. Тошнота прошла, я пододвинулась поближе к столу. Элизабет сосредоточилась на ноже, закатала рукава, и сгиб локтя изнутри у нее был испачкан красным. Казалось, наружная часть кролика сошла, и он превратился в блестящий боб. Меня заворожило это преображение, из пушистого существа в скользкое блестящее мясо, которое можно готовить. Волосы Элизабет подсвечивал солнечный свет, проходивший сквозь пыльное окно.
– Я этому научусь, – произнесла я. – Ты мне покажешь?
– Да, я тебе покажу, – ответила она. – Тебе нужно все это уметь. Это не гадость. Это возможность выжить.
– Да, – согласилась я, и остатки головокружения растаяли. – Этому я и хочу научиться.
Я смотрела местные новости по их рябившему черно-белому телевизору, в той же комнате, где писала письмо. Понемногу я начала думать о ней как о своем пункте связи с Барбарой. Я уселась на полу, скрестив ноги. Руби вызывает Барбару. Прием. Я ждала, что увижу ее с поднесенным к лицу бумажным платком, с трясущимися кудрями: «Руби, мы хотим, чтобы ты знала: все хорошо. Теперь ты можешь вернуться домой. Мы не сердимся, но ты нужна нам дома. Мы так беспокоимся».
Ничего. Тоска по дому и по ней усилилась, когда я поняла, что Барбара решила пойти путем, который выбрал Мик, и что искать меня – значило бы искать неприятностей, потому что неприятности – мое второе имя.
Я обернулась. В дверях появился Криспин, и я, не ожидая его увидеть, вздрогнула. Его не было несколько дней, но никто об этом не заговаривал. Так тут было заведено.
– Какой от тебя прок, Руби?
– В смысле?
– В смысле, какие у тебя особые качества? Что ты можешь?
Не думая, я стащила жакет и напрягла бицепс. Выглядело это жалко. Гири мне ничем не помогли, я сидела, выставив напоказ свою хилую руку, словно это что-то значило.
Он поднял бровь.
– Силачка? Могла бы придумать что-нибудь поумнее.
Позднее я спросила Элизабет, отправила ли она мое письмо.
– Конечно, дорогая, – сказала она. – Они давным-давно должны были его получить.
К нам никто не приезжал. Только раз или два я заметила из дома, что в теплице на заднем дворе горит свет, она сияла, как маяк в темноте. Еще слышала удалявшийся шум автомобильного двигателя.
– Кто это? – спросила я Тома.
– Знакомый родителей, давний. Он тут какое-то время жил, я так понимаю. До сих пор иногда пользуется теплицей. Не обращай внимания. Он никому не проболтается, слово даю.
