Въ это самое время забрелъ сюда праздный, тоскующій пудель, разнѣженный лѣтнею тишиною и сладостью, утомленный заключеніемъ и искавшій какого-нибудь развлеченія. Онъ замѣтилъ жука; обошелъ кругомъ его: принюхался къ нему на безопасномъ разстояніи, снова обошелъ, осмѣлился немного и сталъ нюхать уже поближе; приподнялъ губу и осторожно приноровился схватить жука, но промахнулся, повторилъ тотъ же пріемъ разъ, другой, видимо забавляясь игрою, припадалъ къ полу съ жукомъ между лапами и возился такъ нѣсколько времени; потомъ это ему надоѣло и онъ впалъ въ равнодушіе и разсѣянность, причемъ опустилъ мало по малу голову, такъ что коснулся мордой жука, а тотъ и вцѣпился въ нее… Раздался рѣзкій взвизгъ, пудель тряхнулъ головой и жукъ отлетѣлъ на два ярда въ сторону, упавъ снова на спинку. Сосѣдніе зрители тряслись отъ внутренняго удовольствія, многія лица прятались за вѣерами и платками, Томъ былъ совершенно счастливъ. Пудель смотрѣлъ дуракомъ и, вѣроятно, сознавалъ это, но чувствовалъ обиду и горѣлъ желаніемъ отомстить. Поэтому онъ снова подошелъ къ жуку и повелъ осторожно атаку, прыгая на него съ каждой точки круга и попадая передними лапами на одинъ дюймъ отъ животнаго, скалилъ на него зубы, приближался еще и закидывалъ голову опять назадъ, такъ что уши хлестали. Но ему это снова скоро наскучило и онъ занялся погоней за мухой; это его тоже не развлекло, и тогда онъ началъ слѣдить, носомъ къ полу, за какимъ-то муравьемъ, но утомился и этимъ, сталъ зѣвать, вздыхать, совершенно забылъ о жукѣ… и сѣлъ на него! Тутъ уже раздался дикій, смертельный вой и раненый заметался по проходу; вой становился все бѣшенѣе, какъ и самъ пудель; онъ промчался передъ самымъ алтаремъ, потомъ кинулся къ другому проходу, мимо дверей, наполняя воплемъ все пространство. Испугъ его возросталъ по мѣрѣ его скачки, такъ что, наконецъ, видна была только какая-то всклокоченная комета, вращавшаяся по своей орбитѣ съ быстротою и мельканіемъ свѣтила. Наконецъ, обезумѣвшій страдалецъ свернулъ съ своего пути и прыгнулъ на колѣни къ своему хозяину; тотъ вышвырнулъ его за окно, и жалобный вой скоро ослабѣлъ и заглохъ въ отдаленіи.
Въ продолженіи всего этого времени присутствовавшіе краснѣли и давились отъ сдерживаемаго смѣха, а проповѣдь смолкла. Она возобновилась тотчасъ же, но пошла уже вяло, съ заминкой, потому что пропала всякая возможность придать ей внушительность. Самыя суровыя назиданія встрѣчались подавленнымъ кощунственнымъ смѣхомъ, срывавшимся съ какой-нибудь отдаленной скамейки, точно бѣдный пасторъ сказалъ дѣйствительно что-то очень забавное. И всѣ искренно вздохнули свободнѣе, когда мука кончилась и было произнесено напутственное благословеніе.
Томъ Соуеръ шелъ весело домой, размышляя о томъ, что и церковная служба можетъ быть занимательна, если въ нее вносится нѣкоторое разнообразіе. Одно только смущало его: онъ охотно позволялъ пуделю играть съ «кусалкой», но честно-ли было то, что онъ и унесъ ее съ собою?
Утромъ въ понедѣльникъ Томъ оказался несчастнымъ. Такъ было всегда до понедѣльникамъ, потому что этимъ днемъ начиналась новая недѣля медленнаго мученія въ школѣ. Онъ всегда встрѣчалъ понедѣльникъ даже желаніемъ того, чтобы передъ нимъ не было воскресенья, которое только усугубляло ужасъ новаго тюремнаго заключенія и оковъ.
Онъ лежалъ и раздумывалъ. Ему приходило на мысль, что было бы хорошо заболѣть; тогда не послали бы въ школу. Являлась смутная возможность… Онъ подвергъ себя изслѣдованію. Никакихъ недуговъ не оказывалось; осмотрѣлся снова… какъ будто рѣзь въ животѣ… Это поселило въ немъ большую надежду. Но сказанное ощущеніе скоро ослабѣло и совсѣмъ исчезло. Надо было подумать… Вотъ оно! одинъ верхній зубъ шатается. Это было счастье! Томъ хотѣлъ уже начать выть, какъ «погонщикъ», но его выраженію, но подумалъ, что если онъ выступитъ съ такимъ аргументомъ, то тетя Полли просто выдернетъ зубъ, а это будетъ больно. Поэтому онъ рѣшилъ оставить зубъ про запасъ, а теперь поискать чего-нибудь другого. Ничего не придумывалось сначала, но потомъ онъ сталъ припоминать, что докторъ разсказывалъ что-то объ одномъ паціентѣ, котораго пришлось уложить недѣли на три изъ-за пальца, и палецъ этотъ чуть не пришлось отнять… Томъ выставилъ поспѣшно свой «больной» палецъ изъ подъ одѣяла и принялся его разсматривать. Но какіе признаки требовались, онъ этого не зналъ. Все же можно было попытать наудачу, и онъ началъ усердно стонать.
Но Сидъ спалъ, не слыша ничего.
Томъ застоналъ громче и ему стало казаться, что палецъ начинаетъ болѣть.
Сидъ все не шевелился.
Томъ даже запыхался отъ своихъ усилій. Онъ отдохнулъ, потомъ понатужился опять и испустилъ цѣлый рядъ превосходнѣйшихъ стоновъ.
Сидъ только похрапывалъ.
Тома брала уже злость. Онъ крикнулъ: «Сидъ!.. Сидъ!» и встряхнулъ его. Это помогло, и Томъ сталъ снова стонать. Сидъ зѣвнулъ, потянулся, приподнялся на одинъ локоть, покряхтѣлъ и уставился на Тома. Томъ продолжалъ стонать. Сидъ окликнулъ его:
— Томъ!.. Что ты, Томъ?
Отвѣта нѣтъ.
