Съ наступленіемъ сумерекъ паровой паромъ воротился къ мѣсту своего обычнаго служенія, и лодки скрылись. Пираты воротились въ свой лагерь. Они ликовали, восторгаясь своимъ новымъ величіемъ и возбужденнымъ дома переполохомъ, наудили рыбы, сварили себѣ ужинъ, съѣли его и стали угадывать, что теперь о нихъ думается и говорится въ поселкѣ. И представленіе объ общей скорби по отношенію къ ихъ участи было такъ лестно… съ ихъ точки зрѣнія. Но съ наступленіемъ ночной темноты они смолкли постепенно и сидѣли, устремивъ глаза на огонь, а мыслью блуждая гдѣ-то подальше. Возбужденіе улеглось, и Томъ, равно какъ и Джо, не могъ не вспоминать о нѣкоторыхъ лицахъ, оставленныхъ дома и не столь осчастливленныхъ ихъ бѣгствомъ, какъ они сами. Пробуждалось сожалѣніе; мальчикамъ было какъ-то непріятно и жутко; у нихъ вырвались два-три невольные вздоха, и Джо спросилъ, наконецъ, нерѣшительно общаго мнѣнія относительно того, чтобы… разумѣется, не сейчасъ, а когда-нибудь… возвратиться въ цивилизованный міръ…
Томъ презрительно заставилъ его замолчать. Гекъ, не скомпрометировавшій себя еще ничѣмъ, присоединился къ Тому, и поколебавшійся пиратъ тотчасъ же «объяснился» и былъ радъ выбраться изъ бѣды, лишь оставшись въ подозрѣніи насчетъ трусливаго цыплячьяго влеченія къ своему насѣсту. Дѣлу о возмущеніи не было придано хода на этотъ разъ.
По мѣрѣ того, какъ густѣла ночь, Гекомъ овладѣвала дремота, наконецъ, онъ захрапѣлъ, и Джо скоро послѣдовалъ его примѣру. Томъ лежалъ неподвижно нѣсколько времени, опершись на локоть и наблюдая за ними обоими. Потомъ онъ приподнялся осторожно на колѣни и сталъ шарить въ травѣ при мерцающемъ свѣтѣ догоравшаго костра. Найдя нѣсколько полуцилиндрическихъ кусковъ бѣлой коры отъ смоковницы, онъ выбралъ изъ нихъ два, показавшіеся ему годными, послѣ чего присѣлъ къ огню и съ усиліемъ нацарапалъ на каждомъ изъ нихъ что-то своимъ сурикомъ, положилъ одинъ кусокъ коры себѣ въ карманъ, а другой въ шапку Джо, которую отодвинулъ отъ него подальше. Туда же опустилъ онъ нѣсколько драгоцѣнныхъ для школяра предметовъ: кусочекъ мѣла, резиновый мячикъ, три крючка на удочку и камешекъ, изъ тѣхъ, которые слывутъ за «неподдѣльный» хрусталь. Послѣ всего этого онъ прокрался на ципочкахъ черезъ чащу, остерегаясь до тѣхъ поръ, пока не сталъ увѣренъ, что его не могутъ услышать, и тутъ уже пустился во всю прыть по направленію къ песчаной косѣ.
Черезъ нѣсколько минутъ Томъ шелъ уже по мелководью, въбродъ, къ иллинойскому берегу, и добрался до полпути, прежде чѣмъ вода достигла ему до пояса; но тутъ теченіе уже не дозволяло идти, и онъ пустился смѣло вплавь на остальные сто ярдовъ. Онъ взялъ на перекосъ струи; однако, его все относило скорѣе, чѣмъ онъ разсчитывалъ. Наконецъ, онъ все же добрался до берега и поплылъ уже вдоль его, пока не нашелъ мѣста низменнѣе, чтобы выйти. Онъ ощупалъ себѣ карманъ, удостовѣрился, что кусокъ коры цѣлъ, и пустился берегомъ черезъ лѣсокъ. Съ платья его такъ и струилась вода. Незадолго до десяти часовъ онъ вышелъ на открытое мѣсто, прямо противъ поселка, и увидѣлъ паромъ, стоявшій въ тѣни деревьевъ, у высокаго берега. Все было тихо подъ мерцающимъ небосклономъ. Томъ спустился ползкомъ съ обрыва, присматриваясь внимательно, юркнулъ въ воду, проплылъ три-четыре сажени и влѣзъ въ яликъ, который привязывался на случай къ кормѣ парома. Забившись тутъ подъ скамейку, Томъ сталъ ждать съ замирающимъ сердцемъ. Но скоро звякнулъ надтреснутый колокольчикъ и раздалась команда: «Отпускай!»
Черезъ минуту еще носъ ялика уже приподняло за кормою парома, и переправа началась. Томъ радовался своей удачѣ, потому что, какъ ему было извѣстно, паромъ совершалъ уже свой послѣдній рейсъ на этотъ день. Черезъ очень долгія двѣнадцать или пятнадцать минутъ колеса остановились, Томъ выскользнулъ изъ лодки и поплылъ въ темнотѣ къ берегу, на который вылѣзъ ярдахъ въ пятидесяти ниже, внѣ опасности быть замѣченнымъ какими-нибудь прохожими. Онъ побѣжалъ пустынными закоулками и скоро очутился позади забора, окружавшаго дворъ тети Полли, перелѣзъ черезъ него, подбѣжалъ къ такъ называвшемуся имъ «аду» и сталъ смотрѣть въ окно комнаты, въ которой горѣла свѣча. Тутъ сидѣли: тетя Полли, Сидъ, Мэри и мать Джо Гарпера, и разговаривали между собою. Они всѣ находились по ту сторону кровати, которая стояла между ними и дверью. Томъ пробрался къ этой двери и сталъ приподнимать тихонько щеколду; онъ надавилъ еще и дверь сдвинулась немножко; онъ продолжалъ осторожно увеличивать щель, замирая при каждомъ скрипѣ двери; наконецъ, ему показалось возможнымъ проползти въ комнату на колѣнкахъ; онъ просунулъ голову и началъ двигаться…
— Что это такъ задуваетъ свѣчку? — проговорила тетя Полли. Томъ поползъ скорѣе. — Да никакъ дверь открыта!.. Такъ и есть… Теперь все такое странное происходитъ. Поди, Сидъ, запри дверь.
Томъ успѣлъ юркнуть подъ кровать какъ разъ во время. Онъ замеръ, насилу «отошелъ» черезъ нѣсколько минутъ, и тогда подползъ ближе, такъ что чуть не касался ногъ тети Долли.
