— Какъ я вамъ говорила, — сказала она, — онъ былъ не злой мальчикъ, а только шаловливый. Любилъ подурачиться, на головѣ ходить. Съ него взыскивать, что съ жеребенка! Худаго никому онъ не наровилъ никогда, потому что сердце у него было предоброе… — И она залилась слезами.
— Вотъ такъ и мой Джо… Вѣчно бы бѣситься, придумывать всякія шалости… Но самый несебялюбивый мальчикъ и такой добрый… И, Господи Боже, когда я подумаю, что задала ему такую встряску за выпитыя сливки, совсѣмъ позабывъ, что сама выплеснула ихъ, потому что онѣ прогоркли… Думать это и то, что я не увижу болѣе никогда на этомъ свѣтѣ его, моего бѣднаго, обиженнаго мальчика… Никогда, никогда! — И мистриссъ Гарперъ зарыдала такъ, что сердце у нея было готово разорваться.
— Я надѣюсь, что Тому теперь лучше тамъ, гдѣ онъ находится, — сказалъ Сидъ. — Хотя, конечно, еслибы онъ лучше велъ себя…
— Сидъ!! — Томъ почувствовалъ, какъ заблистали глаза у тети, хотя видѣть ихъ не могъ. — Сидъ, ни слова противъ моего Тома. Теперь, когда его уже нѣтъ! Господь призритъ его… Вамъ нечего безпокоиться, сэръ!.. О, мистриссъ Гарперъ, я не знаю, какъ мнѣ перестать томиться по немъ, какъ перестать! Онъ былъ такимъ утѣшеніемъ мнѣ, хотя и вѣчно мучилъ мое сердце!
— Господь далъ, Господь и взялъ. Да будетъ благословенно имя Его!.. Но тяжело это, отъ, какъ тяжело!.. Не дальше, какъ въ прошлую субботу, онъ выстрѣлилъ хлопушкою прямо мнѣ подъ носъ, и я шлепнула его такъ, что онъ повалился. Думала-ли я тогда, что такъ скоро… О, если бы онъ это сдѣлалъ опять теперь, я расцѣловала бы его и благословила бы за это!
— Да, да, да, я раздѣляю вполнѣ ваши чувства, мистриссъ Гарперъ, раздѣляю вполнѣ! Не дальше, какъ вчера въ полдень, мой Томъ влилъ пропасть «Отнынѣ нѣтъ боли» моему коту, и я думала, право, что Питеръ весь домъ разнесетъ. И, Господи, прости мнѣ! я поколотила наперсткомъ по головѣ моего бѣднаго мальчика… бѣднаго, бѣднаго и котораго уже нѣтъ болѣе въ живыхъ!.. Но теперь уже покончены всѣ его огорченія. И послѣднія слова, которыя я отъ него слышала…
Но это воспоминаніе такъ взволновало старушку, что слезы помѣшали ей продолжать. Томъ всхлипывалъ самъ, — болѣе изъ сожалѣнія къ самому себѣ, чѣмъ къ кому либо другому. Онъ слышалъ, что Мэри тоже плакала, вставляя въ разговоръ и свое доброе слово за него, Тома, такъ что онъ началъ питать о самомъ себѣ гораздо лучшее мнѣніе, нежели прежде. Однако, печаль тетки трогала его тоже до того, что ему хотѣлось выскочить изъ подъ кровати и доставить старушкѣ самую блаженную радость. Самъ театральный эффектъ подобной развязки плѣнялъ его воображеніе, но онъ сдержалъ свой порывъ и продолжалъ лежать, притаясь. Изъ отрывковъ дальнѣйшаго разговора онъ узналъ, что сначала было предположено, что мальчики утонули во время купанья; потомъ стало извѣстно о пропажѣ маленькаго плота; нѣкоторые школьники разсказывали, что Томъ и его два товарища намекали многимъ о томъ, что «кое-что скоро будетъ слышно»; соображая все это, умныя головы среди обывателей порѣшили, что мальчики отправились на плоту и пристанутъ къ ближайшему городу, тутъ, на рѣкѣ; но когда плотъ нашелся въ пяти или шести миляхъ ниже, у миссурійскаго берега, гдѣ онъ завязъ въ пескѣ, всякая надежда исчезла: они навѣрное утонули, иначе голодъ заставилъ бы ихъ вернуться домой къ ночи или еще ранѣе. Всѣ полагали, что тѣлъ не удалось найти потому, что крушеніе произошло въ самой стремнинѣ, посрединѣ рѣки; будь это иначе, несчастные успѣли бы спастись, такъ какъ всѣ они хорошо плавали, и добрались бы до берега. Была теперь среда; если утопленники не нашлись бы до воскресенья, то надѣяться уже было нечего и слѣдовало отслужить по нимъ въ церкви, какъ по покойникамъ. Томъ содрогнулся.
Мистриссъ Гарперъ пожелала всѣмъ доброй ночи, рыдая, и собралась уходить. Обѣ, убитыя горемъ, женщины бросились другъ другу въ объятія, облегчили себя новыми слезами и потомъ разстались. Тетя Полли простилась съ Мэри и Сидомъ нѣжнѣе обыкновеннаго. Сидъ всхлипнулъ немножко, а Мэри ушла, рыдая отъ всего сердца.
Тетя Подли стала на колѣни, молясь за Тома такъ трогательно, съ такимъ жаромъ, съ такою безконечною любовію въ каждомъ словѣ, въ каждомъ звукѣ своего старческаго, дрожащаго голоса, что мальчикъ залился слезами, не дождавшись и конца этой горячей молитвы. Ему пришлось лежать смирно еще долго спустя послѣ того, какъ старушка легла въ постель, потому что она произносила по временамъ отрывистыя, горькія восклицанія, металась, поворачивалась съ боку набокъ. Но, наконецъ, она стихла и лишь тихонько стонала во снѣ. Томъ вылѣзъ изъ подъ кровати, выпрямился возлѣ нея, закрылъ рукою свѣчу и стоялъ, глядя на спавшую. Сердце его ныло отъ состраданія къ ней. Онъ вытащилъ свой кусокъ коры отъ смоковницы и положилъ его возлѣ подсвѣчника. Но что-то пришло ему на умъ, и онъ задумался; потомъ лицо его озарилось видимо счастливымъ разрѣшеніемъ колебанія: онъ положилъ кору обратно себѣ въ карманъ, нагнулся къ постели, поцѣловалъ выцвѣтшія губы и поспѣшилъ осторожно вонъ, заперевъ за собою дверь на щеколду.
