Во время проповѣди пасторъ описалъ такими живыми красками всю прелесть, симпатичность и рѣдкія, много обѣщавшія способности погибшихъ мальчиковъ, что многіе, соглашаясь съ правдивостью картины, упрекнули себя въ томъ, что были такъ слѣпы къ этимъ качествамъ и видѣли постоянно лишь одни недостатки въ бѣдняжкахъ. Пасторъ привелъ нѣсколько трогательныхъ эпизодовъ изъ жизни покойныхъ, явно свидѣтельствовавшихъ о ихъ прирожденномъ великодушіи и нѣжности, и слушатели должны были убѣждаться, сколько умилительнаго было въ упоминаемыхъ случаяхъ, и терзаться той мыслью, что они, въ упоминаемое время, считали именно эти самыя дѣянія за мерзкія выходки, достойныя плетки. По мѣрѣ продолженія трогательной рѣчи, всѣ чувствовали большее и большее умиленіе, такъ что, наконецъ, не выдержали и присоединились къ рыданіямъ осиротѣлыхъ семей; самъ пасторъ, изнемогая подъ бременемъ чувствъ, плакалъ тоже на своей каѳедрѣ.
Что-то шелохнулось въ притворѣ, но это не было замѣчено; потомъ церковная дверь скрипнула; пасторъ отнялъ носовой платокъ отъ своихъ глазъ, залитыхъ слезами, и оцѣпенѣлъ! Сначала одинъ человѣкъ, потомъ два-три другихъ взглянули по направленію глазъ пастора; потомъ, какъ-то разомъ, все собраніе поднялось и стало смотрѣть: три умершіе мальчика подвигались по приходу, впереди всѣхъ Томъ, за нимъ Джо, въ хвостѣ угрюмо плелся Гекъ въ своихъ жалкихъ лохмотьяхъ. Они находились въ пустомъ притворѣ, слушая свое надгробное слово!
Тетя Полли, Мэри и всѣ Гарперы бросились ко вновь обрѣтеннымъ чадамъ своимъ, осыпая ихъ поцѣлуями и благодарственными возгласами, между тѣмъ какъ бѣдный Гекъ стоялъ въ смущеніи, стыдясь и желая провалиться сквозь землю, чтобы уйти отъ непріязненныхъ взглядовъ. Онъ поколебался немного еще и хотѣлъ уже скрыться тихонько, по Томъ удержалъ его и сказалъ:
— Тетя Полли, это нечестно! Это-нибудь долженъ радоваться и тому, что видитъ Гека.
— И вправду! Я рада, что вижу его, бѣднаго сироту безъ матери! — Но ласки, которыми тетя Полли осыпала Гека, были единственной вещью, которая могла еще болѣе усилить его желаніе провалиться.
Но пасторъ громогласно провозгласилъ:
— Восхвалимъ Господа Подателя всѣхъ благъ!.. Пойте! Отъ всего сердца вашего пойте!
Запѣли. И пока мощный гимнъ вылеталъ торжественно изъ груди бывшей «Старой Сотни», потрясая кровельныя стропила, пиратъ Томъ Соуеръ поглядывалъ на завидовавшихъ ему ребятъ и сознавалъ, въ душѣ своей, что это было самымъ величественнымъ моментомъ въ его жизни.
Выходя изъ церкви, люди солидные толковали между собою, что они готовы, пожалуй, позволить одурачить себя еще разъ, лишь бы послушать опять такое пѣніе «Старой Сотни».
Тому досталось въ этотъ день болѣе поцѣлуевъ и щелчковъ, — смотря по перемѣнѣ въ настроеній тети Полли, — чѣмъ оно выпадало ему на долю въ теченіе цѣлаго года; и онъ не зналъ хорошенько, которое изъ этихъ двухъ дѣйствій выражало болѣе благодарности тети Богу и ея привязанности къ нему самому.
Вотъ въ чемъ и состояла великая тайна Тома: пираты должны были воротиться на родину и выслушать надъ собою надгробную рѣчь. Они переплыли черезъ рѣку на бревнѣ, въ субботу, когда стемнѣло, вышли на беретъ въ пяти или шести миляхъ отъ поселка, переночевали въ сосѣднемъ съ нимъ лѣсу, а на разсвѣтѣ, пробрались разными закоулками въ церковный притворъ и поспали тамъ еще среди нагроможденныхъ въ немъ старыхъ скамеекъ.
Утромъ въ понедѣльникъ, за завтракомъ, тетя Полли и Мэри были очень ласковы съ Томомъ, предупреждали всѣ его желанія. Разговоръ не прекращался. Между прочимъ, тетя Полли сказала:
— Я не скажу, Томъ, чтобы это была уже такая дурная выходка съ вашей стороны, пропадать цѣлую недѣлю и заставлять всѣхъ тревожиться, если уже вамъ самимъ было весело… Но мнѣ больно, что ты такой жестокосердный и не жалѣлъ меня… Если ты съумѣешь переплыть на бревнѣ, чтобы послушать свою надгробную рѣчь, то могъ бы тоже подать мнѣ какую-нибудь вѣсточку о себѣ, чтобы я знала, что ты не погибъ, а только сбѣжалъ.
— Да, тебѣ не помѣшало бы сдѣлать это, Томъ, — прибавила Мэри. — И я знаю, что ты сдѣлалъ бы это, если бы тебѣ только пришло на умъ.
— Такъ-ли, Томъ? — спросила тетя Полли и все лицо ея оживилось вниманіемъ. — Скажи, готовъ-ли былъ бы ты сдѣлать это, если бы тебѣ пришло на умъ?…
— Я… не знаю. Это испортило бы всю штуку.
— А я надѣялась, что ты любишь меня немножко, Томъ, — произнесла тетя Полли печальнымъ голосомъ, который смутилъ мальчика. — Мнѣ было бы пріятно хотя только то, что ты желалъ бы меня утѣшить… если даже и не сдѣлалъ самъ этого.
— Ну, тетя, — заступилась Мэри, — вы знаете, какой Томъ вѣтрогонъ. Онъ вѣчно такъ мечется, что ему некогда о чемъ-нибудь и подумать.
— Тѣмъ хуже. Сидъ подумалъ бы, навѣрное. И подумалъ бы, и сдѣлалъ. Да, Томъ, оглянешься когда-нибудь, да поздно уже будетъ, и тогда пожалѣешь, что не относился ко мнѣ съ большей любовью, и когда это тебѣ стоило бы такъ мало!
— Тетя, вы знаете, что я васъ люблю, — отвѣчалъ Томъ.
— По твоимъ дѣламъ не замѣтно.
