Оказалось, что они выиграли кое-что, впавъ въ дикое состояніе: они увидѣли, что могутъ уже немного затягиваться безъ необходимости ходить за потеряннымъ ножомъ, потому что ихъ тошнило уже не до такой степени. Понятно, что они не были настолько глупы, чтобы пренебречь такимъ залогомъ для будущаго. О, нѣтъ, напротивъ того, они стали осторожно практиковаться послѣ ужина и провели такимъ образомъ самый веселый вечеръ. Они испытывали большую гордость и блаженство по поводу пріобрѣтенія этого новаго таланта, чѣмъ оскальпировавъ и уничтоживъ всѣ шесть главныхъ индѣйскихъ племенъ. Оставимъ ихъ среди куренья, болтовни и хвастливости, пока намъ не придется заняться ими снова.
Но въ маленькомъ поселкѣ не царило веселье въ мирные послѣобѣденные часы въ ту субботу. Гарперамъ и семьѣ тети Полли приходилось облекаться въ трауръ, среди великаго горя и слезъ. Въ обывательскихъ домахъ господствовала непривычная тишина, хотя и безъ того тутъ шумно никогда не бывало. Всѣ занимались своимъ дѣломъ разсѣянно, говорили мало, за то часто вздыхали. Дѣти точно тяготились субботнимъ отдыхомъ; они играли между собой неохотно, а скоро перестали и совсѣмъ.
Послѣ обѣда Бекки Татшеръ ходила грустно одна по опустѣлому школьному двору. Она чувствовала крайнее уныніе и не находила себѣ никакого утѣшенія.
— О, — говорила она себѣ, - если бы у меня была опять хотя бы только та мѣдная кнопка отъ рѣшетки! Нѣтъ у меня теперь ничего, чѣмъ бы его вспомнить!
И она подавила легонькое рыданіе; потомъ остановилась и продолжала:
— Вотъ, это было на этомъ самомъ мѣстѣ. О, будь все снова, я ни за что не сказала бы этого… не сказала бы ни за что на свѣтѣ!.. Но его нѣтъ болѣе въ живыхъ и я не увижу его болѣе никогда… Никогда, никогда!
Эта мысль ее угнетала до-нельзя и она пошла прочь, а слезы такъ и текли у нея по щекамъ. Появилось нѣсколько мальчиковъ и дѣвочекъ, — товарищей Тома и Джо. Они стали смотрѣть черезъ рѣшетчатый заборчикъ и толковали почтительно о томъ, какъ поступалъ Томъ, такъ или этакъ, въ послѣдній разъ, когда они его видѣли; что сказалъ Джо, то или это, при какихъ-нибудь пустякахъ (въ которыхъ заключалось, однако, страшное пророчество, какъ теперь было ясно видно!) и всѣ говорившіе указывали въ точности на то мѣсто, на которомъ стояли погибшіе мальчики, прибавляя: «…а я стою тогда такъ… вотъ, совершенно такъ, какъ теперь… а онъ тамъ, гдѣ ты…» Или: «я совсѣмъ рядомъ съ нимъ, а онъ засмѣялся… только меня что-то такъ и кольнуло… даже жутко стало, знаете… Тогда я не понялъ, что это значитъ, а теперь вижу!»
Потомъ начался споръ о томъ, кто былъ самымъ послѣднимъ, видѣвшимъ погибшихъ мальчиковъ; очень многіе отстаивали за собой это печальное преимущество, болѣе или менѣе опровергавшееся свидѣтельскими показаніями; и когда было окончательно установлено, кто именно видѣлъ и обмѣнялся съ ними послѣдними словами позднѣе прочихъ школьниковъ, эти счастливцы пріобрѣли какое-то священное значеніе и всѣ прочіе смотрѣли на нихъ съ уваженіемъ и завистью. Одинъ бѣдняжка, не имѣя за собою ничего другого, чѣмъ бы похвастаться, сказалъ, очевидно, гордясь этимъ воспоминаніемъ:
— А меня Томъ Соуеръ отдулъ одинъ разъ!
Но это поползновеніе прославить себя совершенно не удалось: очень многіе мальчики могли сказать тоже про себя и это весьма удешевляло отличіе. Дѣти скоро разошлись, продолжая благоговѣйно припоминать все, касавшееся пропавшихъ героевъ.
На слѣдующее утро, по окончаніи занятій въ воскресной школѣ, церковный колоколъ не зазвонилъ, какъ всегда, а началъ отбивать протяжные удары. Погода была тихая и печальный звонъ соотвѣтствовалъ грустной тишинѣ природы. Прихожане начали собираться, останавливаясь не надолго въ притворѣ, чтобы побесѣдовать о печальномъ событіи. Но въ самомъ храмѣ не было говора; молчаніе нарушалось однимъ похороннымъ шуршаньемъ платьевъ женщинъ, пробиравшихся къ своимъ мѣстамъ. Ни на чьей памяти еще маленькая церковь не бывала такъ биткомъ набита. Потомъ все стихло окончательно въ ожиданіи, и вошла тетя Полли съ Сидомъ и Мэри; слѣдомъ за ними шла семья Гарперовъ; всѣ они были въ глубокомъ траурѣ. При входѣ ихъ, все собраніе, съ самимъ старымъ пасторомъ во главѣ, поднялось почтительно и стояло, пока они не заняли своихъ мѣстъ. Снова наступила тишина, прерываемая лишь изрѣдка подавленными рыданіями; потомъ пасторъ простеръ руки и прочелъ молитву. Былъ пропѣтъ трогательный гимнъ и за нимъ провозглашенъ текстъ:
«Я есмь воскресеніе и жизнь».
