— Я нашелъ бы, навѣрное, только эти летучія мыши! Если онѣ загасятъ обѣ наши свѣчи… бѣда! Попытаемся лучше воротиться другимъ путемъ, такъ, чтобы уже не проходить болѣе тамъ…
— Хорошо… Я надѣюсь, что мы не заблудимся… Это было бы ужасно!..
И дѣвочка содрогнулась при одной мысли о подобной возможности.
Они завернули въ какой-то проходъ и шли молча нѣкоторое время, заглядывая въ каждое новое отверстіе, въ надеждѣ встрѣтить что-либо уже знакомое; но все было ново для нихъ. И всякій разъ, когда Томъ разсматривалъ окружающее, Бекки вглядывалась ему въ лицо, ища на немъ ободрительнаго признака, а онъ говорилъ безпечно:
— О, все отлично… Это еще не тотъ поворотъ, но мы дойдемъ тотчасъ…
Но онъ самъ терялъ надежду болѣе и болѣе, и сталъ ужь идти безъ всякаго соображенія, просто на удачу, въ отчаянномъ разсчетѣ на то, что попадетъ таки на правильную дорогу. Онъ все еще повторялъ: «Отлично!» но на сердцѣ у него былъ такой свинцовый гнетъ, что слова его звучали странно, какъ будто выражая; «Все кончено!» Бекки прижалась къ нему въ смертельномъ страхѣ, удерживаясь отъ слезъ изъ всѣхъ силъ, но чувствуя, что онѣ тотчасъ польются. Она сказала, наконецъ:
— О, Томъ, не будемъ заботиться о летучихъ мышахъ, воротимся назадъ! Мнѣ кажется, что мы заходимъ все дальше и дальше!
Томъ остановился.
— Слышишь? — проговорилъ онъ.
Полная тишина кругомъ; такая тишина, что ихъ собственное дыханіе становилось слышнымъ среди нея. Томъ крикулъ. Эхо понесло этотъ звукъ по пустымъ переходамъ и онъ замеръ вдали дробью, похожею на насмѣшливый хохотъ.
— О, Томъ, не повторяй этого! Слишкомъ ужасно! — сказала Бекни.
— Ужасно, Бекки, но все же хорошо: они могутъ насъ услышать.
Это «могутъ» заключало въ себѣ еще нѣчто болѣе ужасное, нежели тотъ странный хохотъ: оно указывало на исчезающую надежду. Дѣти стояли, не шевелясь, и прислушивались, но это было тщетно. Томъ повернулъ назадъ и пошелъ быстрѣе, но скоро въ его движеніяхъ обнаружилась какая-то нерѣшительность, слишкомъ ясно открывшая передъ Бекки грозную истину: онъ не могъ найти прежней дороги!
— О, Томъ, ты не поставилъ никакихъ знаковъ!
— Я былъ глупъ, Бекки!.. Такъ глупъ!.. Я не думалъ, что намъ придется возвращаться назадъ!.. Нѣтъ, я не могу найти дороги. Все у меня перепуталось.
— Томъ, Томъ, мы погибли!.. Мы погибли!.. Намъ не выбраться никогда изъ этого ужаснаго мѣста!.. О, зачѣмъ мы отстали отъ другихъ!
Она упала на землю и принялась такъ рыдать, что Томъ сталъ бояться, что она умретъ или сойдетъ съума. Онъ сѣлъ возлѣ нея, обнялъ ее; она спрятала свое лицо у него на груди, прижалась къ нему, начала выражать весь свой страхъ, свои безплодныя сожалѣнія, а отдаленное эхо отвѣчало обиднымъ смѣхомъ на эти громкія жалобы. Томъ умолялъ ее не терять надежды, она отвѣчала, что не можетъ уже… Онъ сталъ ругать себя, обвинять, за то что вовлекъ ее въ такое бѣдственное положеніе, — и это подѣйствовало лучше. Она сказала, что попытается опять не терять надежды, встанетъ и пойдетъ, куда онъ захочетъ, лишь бы только онъ прекратилъ подобныя рѣчи. Онъ былъ виноватъ не болѣе, чѣмъ она сама, увѣряла она.
И они пошли снова, безцѣльно, на-угадъ; имъ нечего было болѣе дѣлать: они могли только ходить, потому и ходили. Надежда воскресла въ нихъ вновь на нѣсколько времени, безъ всякаго основанія на то, впрочемъ, а единственно въ силу того, что она способна оживать, когда источникъ ея не изсякъ еще подъ вліяніемъ лѣтъ и знакомства съ неудачами.
Вскорѣ, Томъ взялъ у Бекки свѣчу и задулъ ее. Это бережливое соображеніе было очень знаменательно. Оно не нуждалось въ объясненіи. Бекки поняла, что это могло значить, и ея надежда снова исчезла. Она знала, что у Тома еще въ запасѣ цѣлая свѣча и три или четыре огарка… и, однако, онъ считалъ нужнымъ приберегать…
Мало по малу, усталость начала брать свое; они старались ее превозмочь, потому что было страшно сидѣть и отдыхать, когда время было такъ драгоцѣнно… Двигаться, въ какомъ-нибудь направленіи, хотя бы даже во всѣхъ направленіяхъ, значило, все же, дѣлать что-то, способное принести плоды. Но сидѣть, оставаться на мѣстѣ, значило призывать смерть и ускорить ея появленіе.
Однако, слабыя ножки Бекки отказались идти далѣе. Томъ сѣлъ рядомъ съ нею и они стали говорить о домѣ, о своихъ родныхъ, объ удобной постели и, главное, о дневномъ свѣтѣ. Бекки плакала, Томъ придумывалъ, чѣмъ бы ее успокоить, но всѣ его утѣшенія поизносились и походили на насмѣшку. Наконецъ, Бекки задремала отъ усталости; Томъ обрадовался этому. Онъ сидѣлъ, глядя на ея поникшее личико и видѣлъ, какъ оно смягчалось и принимало обычное выраженіе подъ вліяніемъ пріятныхъ сновидѣній; на немъ появилась улыбка и уже не сходила съ него. Одушевленныя миромъ черты навѣвали цѣлительный покой и на душу мальчика; онъ унесся въ своихъ мечтахъ къ прошлому, полузабытому… Онъ сидѣлъ, погрузясь въ эти думы, когда Бекки проснулась, весело посмѣиваясь, но этотъ смѣхъ замеръ на ея губахъ и смѣнился стономъ.
