Похвала Глупости полностью

Вот почему науки, вместе с прочими язвами человеческой жизни, обязаны своим происхождением тем же существам, от которых идут всякие пакости, – я хочу сказать – демонам. Отсюда и самое их название: демоны, как бы даэмоны, то есть знающие. В самом деле, поколение золотого века, не вооруженное никакими науками, жило себе в простоте, следуя лишь указаниям природы и врожденного инстинкта. Какая, в самом деле, была нужда в грамматике, когда все говорили на одном общем языке, ни о чем другом не заботясь, как только о том, чтобы быть понятыми друг другом? К чему была бы тогда диалектика, когда не существовало противоположных мнений и, следовательно, не было и предмета для диспутов? На что была бы риторика, когда не было тяжб? Какая была бы нужда в юриспруденции, когда еще не было испорченности нравов, которой, без всякого сомнения, обязаны своим происхождением законы? Тогда люди были слишком богобоязненны, для того чтобы из нечестивого любопытства пытаться проникнуть в тайны природы, измерять величину небесных светил, исследовать их движение, их влияния, вскрывать сокровенные причины вещей; они почли бы верхом нечестия пытаться, наперекор человеческому уделу, быть мудрыми. Задаваться же вопросом о том, что находится за пределами небесной сферы, – подобная сумасбродная мысль им и в голову не приходила.

Но с постепенным упадком первобытной чистоты золотого века одно за другим были изобретены искусства, первоначально, правда, немногочисленные и не многими усвоенные. А потом, по милости суеверия халдеев и праздного легкомыслия греков, до того размножились всякого рода науки и искусства, то есть умственные истязания, что теперь, например, одной грамматики более чем достаточно для того, чтобы превратить жизнь человека в сплошную пытку.

И то надо сказать, что ведь и между науками-то всего более ценятся те, которые всего ближе подходят к уровню обыденного, так называемого здравого смысла, который, в сущности, есть та же глупость. В голоде живут богословы, в холоде – естествоведы, над астрологами смеются, а к диалектикам относятся с пренебрежением. Один лишь «муж-врачеватель чтится за многих», выражаясь словами Гомера. Но и тут надо заметить, что чем невежественнее врач, чем он нахальнее и самонадеяннее, тем выше ему цена и тем более на него спрос – даже у сильных мира. С другой стороны, ведь медицина, в особенности как она практикуется ныне большинством врачей, есть не что иное, как своего рода искусство морочить людей – совершенно как риторика.

Первое место после врачей принадлежит законоведам; не знаю, быть может, они имеют право занимать место даже впереди врачей. Во всяком случае, эта профессия – скажу не от себя – всеми философами единодушно предается осмеянию как ослиная. Однако не от другого кого, как именно от этих ослов зависит решение множества житейских дел – начиная с самых ничтожных и до самых важных включительно. И недаром же у этих господ вырастают имения, в то время как богослов, проникший во все тайники божеств, грызет волчьи бобы и ведет ожесточенную войну с клопами и блохами.

Итак, если более благополучия несут с собой те искусства, которые находятся в ближайшем родстве с Глупостью, то – без всякого сравнения – всего счастливее те, которым удалось совершенно воздержаться от всякого знакомства с науками и следовать во всем лишь указаниям природы, которая сама по себе ни в чем не заблуждается, если только мы сами не пытаемся перешагнуть за пределы, положенные ею человеческой доле. Никакой подделки не выносит природа, и всего лучше выходит то, что не искажено никаким искусством.

Взгляните также и на какой угодно из остальных видов живых существ: не тем ли из них всего лучше живется, которые наиболее чужды всякой науке и руководствуются одним лишь инстинктом? Кто счастливее пчел? Кто их изумительнее? А они даже не всеми чувствами обладают! Меж тем по части архитектуры они могут утереть нос любому зодчему. А пчелиный улей? Придумал ли когда какой философ столь совершенную республику? С другой стороны, взять лошадь. По своим чувствам она довольно близка к человеку, она сделалась его ближайшим спутником, но вместе с тем – делит его невзгоды. Случится ли участвовать в состязании, ей стыдно быть обогнанной, и вот бедняга надрывается изо всех сил; либо еще хуже, когда случится быть в битве: из кожи лезет, чтобы добиться триумфа, а глядь – вместе с всадником летит кувырком, пронзенная вражеской стрелой. Я уж не говорю о зубастых удилах, заостренных шпорах, о тюрьмообразных стойлах, о бичах и нагайках, о путах, наконец – об удовольствии носить на своей спине тяжелого всадника. Не станем говорить обо всей этой трагедии рабства, на которое она добровольно себя обрекла из непреодолимого желания – по примеру сильных духом мужей – отомстить своему врагу.