Дело в том, что есть два рода безумия. Одно безумие посылается из ада неумолимыми мстительницами, которые при помощи подсылаемых ими змей нагоняют на людей то воинственный пыл, то неутолимую жажду золота, то противоестественную и безбожную любовь, то отцеубийство, содомский грех, святотатство и тому подобные гнусности – либо преследуют преступную душу фуриями и страшилищами с факелами. Совершенно не похож на это другой род безумия, который идет от меня; этого рода безумия нельзя не пожелать всем и каждому. Оно случается тогда, когда какое-нибудь приятное заблуждение ума освобождает душу от удручающих забот и погружает ее в море наслаждений. Пожелание себе такого именно заблуждения высказывает Цицерон в одном из своих писем к Аттику, – именно где он говорит, что желал бы не ощущать и не сознавать окружающих бедствий. То же приблизительно ощущал и тот Аргивянин, про которого рассказывает Гораций: в припадке умопомешательства он целые дни проводил в пустом театре, смеясь и аплодируя, точно он видел на сцене интересное представление, меж тем как сцена была совершенно пуста. Нужно заметить, что, за исключением этой странности, он всюду выказывал себя совершенно нормальным человеком. «Приветливый с друзьями, – говорит Гораций, – ласковый с женой, он был мягок в обращении с рабами и не поднимал из-за всякого пустяка бури в стаканчике». Но вот родственникам удалось его вылечить от болезни. Когда он пришел в себя, то, вместо благодарности, друзья услышали от него упреки. «Право же, друзья мои, убили вы меня, – говорил он, – а не спасли. Вы лишили меня моего лучшего наслаждения, насильно лишив меня моего милого заблуждения». И он был прав. Не он, а они, в сущности, заблуждались; сами они более нуждались в нескольких приемах чемерицы, за то что сочли нужным прогнать разными микстурами, точно болезнь какую, столь счастливое и сладкое помешательство!..
До сих пор мы еще не решили, следует ли называть помешательством какой бы то ни было обман чувства или заблуждение ума. В самом деле, ведь не сочтут же за помешанного человека, который по близорукости примет мула за осла или по недостатку художественного вкуса придет в телячий восторг от бездарного стихотворения, как от какого-нибудь поэтического шедевра?.. Близким к помешательству можно счесть лишь того, кто не одному лишь обману чувств подвержен, но и выказывает явную и постоянную превратность суждения, – например, если кто при всяком блеянии осла принимал бы эти звуки за восхитительную симфонию или кто, родившись бедняком и безродным, считал бы себя за Крёза, царя лидийского. Если этот последний вид безумия имеет известную веселую сторону, то от него испытывают удовольствие не только сами помешанные, но и все окружающие, которые, впрочем, отнюдь не становятся от того сумасшедшими. Вообще же этот вид помешательства гораздо обычнее, чем это принято думать. Зачастую двое помешанных смеются друг над другом, к обоюдному своему удовольствию, и тот, кто громче смеется, оказывается сплошь да рядом более помешанным, чем другой. И чем более у человека точек помешательства, тем он счастливее: таково, по крайней мере, мое мнение. Следует только оставаться в том из двух выше упомянутых родов безумия, который находится в моем ведомстве. Этот род безумия до такой степени общераспространен, что вряд ли во всем человечестве найдется хоть один человек, который бы всегда был в здравом уме и который бы не страдал каким-либо видом помешательства. Да и где в действительности граница между человеком в здравом уме и помешанным? Если, видя перед собой тыкву, человек принимает ее за свою жену, его называют помешанным. Почему? Да просто-напросто потому, что подобный случай редок. Но если муж неверной жены клянется-божится, что она вернее Пенелопы, с чем и поздравляет себя при всяком удобном и неудобном случае, – счастливое заблуждение! – то никому и в голову не приходит называть такого человека помешанным. А почему? Да просто потому, что мужья в подобном положении встречаются на каждом шагу.
