Но скажите, разве не наверху благополучия чувствуют себя занятые всем этим господа? Разве малое счастье для них – описывать жизнь преисподней с такой точностью и до мельчайших подробностей, как будто они провели там многие годы? А фабриковать по произволу новые миры, в том числе один обширнейший и прекраснейший? Нужно ведь, чтобы было где блаженным душам разгуляться на просторе и попировать в приличной обстановке, а при случае и в мяч поиграть… От всего этого и тому подобной вздорной чепухи головы этих господ до того расперло, что вряд ли у самого Юпитера до такой степени распирало череп в тот момент, когда он готовился разрешиться от бремени Палладой и взывал к Вулкану о помощи[71]. Не удивляйтесь поэтому, если они являются на публичные диспуты с обмотанной столькими повязками головой: иначе череп мог бы не выдержать внутреннего давления. Сама я подчас не в силах удержаться от смеха, глядя на самодовольные физиономии этих господ, которые воображают себя тем более замечательными богословами, чем более варварски и неуклюже выражаются. Говоря, они до такой степени заикаются, что только заика разве и поймет у них что-нибудь. Впрочем, если их не понимают, они не только не смущаются этим, но даже гордятся, приписывая это необыкновенному глубокомыслию своих речей. Стараться выражаться просто и толково – это, по их мнению, значило бы унижать достоинство богословской науки. Подивимся величию богословов! Им одним предоставляется привилегия коверкать язык, хотя, правда, привилегию эту они разделяют со всеми сапожниками. Слыша со всех сторон по своему адресу почтительное обращение
