Несмотря на то что часть цивилизованного населения по-прежнему рвется воевать, мирные устремления все же сильнее, чем когда-либо за последние несколько столетий. Люди на горьком опыте убедились, что последняя война не пошла на пользу даже победителям. Все понимают, что следующая война наверняка приведет к гибели гражданского населения в невиданных доселе масштабах, что потери будут сравнимы по тяжести разве что с Тридцатилетней войной и уж точно не ограничатся одной из воюющих сторон. Многие боятся, что столицы сровняются с землей и целый континент будет потерян для цивилизации.
Даже британцам ясно, что теперь бессмысленно рассчитывать на свою вековую неуязвимость к вторжению извне. Эти соображения вызывают в Великобритании страстное желание во что бы то ни стало сохранить мир, и похожие настроения, хотя, возможно, в чуть меньшей степени, преобладают в большинстве других стран.
Так почему же, несмотря на все вышесказанное, нам следует опасаться войны?
Самой непосредственной и очевидной причиной, конечно же, является суровость Версальского договора 1919 года и последующий за ним рост воинствующего национализма в Германии. Новая война наверняка повлечет за собой заключение еще более сурового договора, что приведет к еще более ожесточенной реакции со стороны побежденных.
Прочного мира не добиться бесконечным перетягиванием каната. Для этого необходимо устранить причины враждебности между нациями. И поскольку в настоящее время эти причины в основном связаны с экономическими интересами некоторых групп населения, то и избавиться от них можно только путем фундаментальных экономических реформ.
Возьмем в качестве примера металлургическую промышленность как наиболее наглядную иллюстрацию экономических стимулов к войне. Определяющим здесь является тот факт, что при современной технике производить сталь в огромных количествах гораздо менее затратно, чем небольшими партиями. Следовательно, при достаточно обширных рынках сбыта производитель получает прибыль, иначе – несет убытки. У сталелитейной промышленности в Соединенных Штатах, где внутренний рынок превышает все прочие, до сих пор не было нужды заниматься политикой, кроме как с целью не давать ходу планам по военно-морскому разоружению. Зато у Германии, Франции и Великобритании рынки сбыта куда меньше, чем того требует их техническое оснащение. Они могли бы, разумеется, объединиться и таким образом добиться некоторых преимуществ, но и тут не обходится без экономических возражений. Значительная часть спроса на сталь связана с подготовкой к войне, поэтому национализм и гонка вооружений в целом выгодны для металлургической промышленности. Более того, французский Комитет металлургии и немецкий сталелитейный концерн надеются посредством войны расправиться с конкурентами, вместо того чтобы делиться с ними прибылью; и поскольку связанные с войной расходы падут главным образом на других, они рассчитывают на получение финансовой выгоды. Скорее всего, они ошибаются, хотя подобные ошибки естественны для наглых самоуверенных мужчин, одержимых властью. Тот факт, что стратегически важное золото Лотарингии ранее принадлежало Германии, а теперь Франции, лишь усиливает вражду между двумя группами промышленников и служит постоянным напоминанием о том, чего можно добиться в результате войны. Естественно, немцы более агрессивны, ведь французы уже пользуются трофеями последней войны.
Конечно, ни металлургическая, ни какая иная промышленность со схожими интересами не подчинила бы себе великие нации, если бы не инстинкты масс, которыми можно манипулировать. Во Франции и Англии для этих целей прекрасно подходит страх, в Германии – обида на несправедливость, причем в обоих случаях мотивы эти вполне оправданны. Только будь у них возможность спокойно все обдумать, обеим сторонам стало бы ясно, что справедливый договор сделал бы всех куда счастливее. Веских причин для того, чтобы немцы продолжали страдать, нет, и если бы несправедливость была устранена, то и у них не осталось бы никаких поводов держать в страхе своих соседей. Однако всякий раз, как только делаются попытки проявить спокойное благоразумие, тут же обязательно в ход пускается пропаганда, призывающая к патриотизму и национальной гордости. Мир напоминает пьяницу, рвущегося завязать, но окруженного добрыми друзьями, которые вечно подстрекают выпить и никак не дают ему протрезветь. В данном случае добрые друзья – те, кто наживается на этой пагубной зависимости, поэтому, чтобы начать новую жизнь, первым делом надо от них избавиться. Именно в этом смысле современный капитализм может рассматриваться как причина войны: причина далеко не единственная, однако беспрестанно подстегивающая все другие. Не будь капитализма, не было бы и этого назойливого стимула; люди сразу бы увидели, насколько абсурдна война, и заключили бы справедливые договоры, исключающие ее вероятность в будущем.
