Необходимо упомянуть одно крайне важное изобретение, которым мы обязаны Средневековью, – представительная власть. Благодаря этому принципу у населения больших империй впервые создалось впечатление, что они могут выбирать себе правителей. Там, где этот принцип работает, наблюдается высокая степень политической стабильности. Хотя в последнее время стало очевидно, что представительное правительство – не панацея, распространяемая на все части света. Похоже, оно успешно действует только в англоязычных странах и у французов.
Так или иначе, политическое согласие стало отличительной чертой западной цивилизации. Этим мы во многом обязаны патриотизму, который, хотя и уходит корнями в еврейский партикуляризм и римскую преданность Государству, ныне очень актуален и только усиливается со времен разгрома англичанами «Великой армады» и первых литературных прославлений Шекспиром. Основанное главным образом на патриотизме, политическое согласие на Западе неизменно и быстро укрепляется, начиная с окончания религиозных войн.
В этом смысле примерным учеником оказалась Япония. В старину ее потрясали феодальные распри, схожие с напастью, терзающей Англию в период Войн роз. Однако с помощью огнестрельного оружия и пороха, доставленного на кораблях, везших христианских миссионеров, сёгунам удалось заключить внутренний мир. С 1868 года, прибегнув к средствам образования и синтоизма, японское правительство сумело создать нацию, столь же однородную и сплоченную, как и любая нация на Западе.
Достичь такого уровня социальной сплоченности, как в современном мире, удалось во многом благодаря изменениям в искусстве ведения войны, которые со времени изобретения пороха неизменно укрепляли правительственную власть. Процесс этот едва ли завершен, хотя изрядно усложнился ввиду новых обстоятельств: по мере того как военные силы все больше зависят от рабочих, занятых в производстве оружия и боеприпасов, так и правительства все больше нуждаются в поддержке значительной доли населения. Здесь все определится мастерством пропаганды, которого, надо ожидать, правительства достигнут в самые кратчайшие сроки.
В последние четыре столетия история Европы сочетала в себе признаки упадка и расцвета. Одновременно происходило падение старых устоев, заложенных католической церковью, и возникновение нового, пока еще довольно неокрепшего порядка, опирающегося на синтез патриотизма и науки. Причем я не сомневаюсь, что насаждение научной цивилизации в регионах, не прошедших через нашу историю, не приведет к таким же результатам, как у нас. Наука, возросшая на христианстве и демократии, наверняка возымеет иной эффект, чем та, что наложится на культ предков и абсолютную монархию. Христианству мы обязаны определенным уважением к личности, тогда как наука в этом плане совершенно нейтральна. И поскольку сама по себе наука не снабжает нас нравственными принципами, то пока неясно, какая мораль придет на смену традиционной.
Традиции меняются медленно, и мы по большей части все еще руководствуемся нравственными ориентирами доиндустриальных времен. Долго так продолжаться, конечно, не может. Постепенно у людей сформируется мышление под стать их физическому окружению, и появятся новые идеи, более подходящие для эры промышленной техники. Образ жизни сейчас меняется быстрее, чем когда-либо: за последние сто пятьдесят лет в мире произошло больше изменений, чем за предшествующие четыре тысячи. Будь у Петра Первого возможность поговорить с вавилонским царем Хаммурапи, они нашли бы общий язык, но ни тот ни другой не смогли бы понять современного финансового или промышленного магната. Интересно заметить, что новые понятия в сегодняшнем мире почти все без исключения связаны с техникой или наукой. Последняя лишь недавно начала формировать новые моральные принципы, освободив добродетель от оков суеверных этических предубеждений. Там, где традиционный кодекс предписывает страдание (например, запрет контроля над рождаемостью), более милосердный подход считается безнравственным, и соответственно тех, кто позволяет знанию подрывать моральные принципы, апостолы невежества объявляют изгоями. Вот только я сильно сомневаюсь, что в цивилизации, настолько обязанной науке, как наша, долго удастся сдерживать знания, делающие людей счастливее.
