Таянием снега горячими ладонями было всё объяснено. Его голова наконец-таки опустела до полного беспамятства и оторвалась от пугающей реальности. Что теперь есть вода? Что теперь есть её источник?
И нет, и не было ничего более ценного, чем вид застывших красных линий на пожелтевшей мятой бумаге, их путь, их вопрос придавал дрожащим коленям сил, а с закрытием век – смывался вместе со всеми чернилами. Кое-где, рассмотреть приближающиеся к новой жизни ветки или стебельки всё-таки было возможным, несмотря на отсутствие какого-либо пространства, занимаемое абсолютно неподдающейся объяснению чёрной материей. Она была бескрайней, бесформенной и безымянной точкой на этой же самой карте, бесконечно расширяющейся с каждым новым смелым движением в любую из её сторон, будто, представляя свой личный и ранее не виданный механизм самозащиты от грубо вмешивающихся в неё разрушителей. И чем больше кто-либо пытался осмыслить природу существования этого явления, тем ярче и правдоподобнее становилась теория о полном перевороте существования всего и вся: кто теперь для кого является чужаком? Кто на самом деле вторгся, на чью территорию? И чем всё закончится для занимающих низшую позицию во всей этой новой системе?
Он предупреждал, терпеливо ожидал ответа с поверхности, вмешивался, и не оставляя другого выбора, в конце концов туман гневливо обрушился на головы ничего не подозревающих людей. Цена за сохранение даже хотя бы собственной жизни была велика и также страшна, как сама потеря этой самой жизни. Мир, ещё даже до прихода вечно царствующей ночи, полностью погряз в хаосе, терзал самого себя на маленькие кусочки и убивал, ярко демонстрируя свою сохранившуюся кошмарную сторону. Ощущения были похожи на то, что он стоит посреди бесконечной дороги, где-то вдали от здравых мыслей, казавшиеся такими из-за тумана и того абсолютного безумия во всех окружающих вещах. Вокруг не было буквально ничего, он был один в этой темноте, а в голове лишь еле доносящийся и не утихающий колокол. Нет сил больше это терпеть. Парень поднялся с впитавшей жар тела земли, затянул ремни своего противогаза покрепче и немедля осмотрелся, покрутив головой. Ожидающий его у выхода из АЗС друг, которому он доверяет, устроил показуху, стуча указательным пальцем по несуществующим наручным часам, как бы, поторапливая. "Хорошо", сказал Филипп.
Ему теперь здесь место есть, он совершенен, открыт и по-своему счастлив, аккуратно заполняя свои пропуски новыми моментами. Возможно, он заново полюбил Лизу, возможно, вновь влюбился во Влада, а может быть и вовсе научился по-настоящему любить себя за настоящее, а не бессмысленно казнить за каждую выросшую на почве тёплых, как ему казалось, воспоминаний ошибку прошлого. Он есть собирательный образ на основе разных интерпретаций его знакомых, окружающих его материальных объектов, а также, просто-напросто, живой человек со своими внутренними проблемами, которые он, наконец-то, достал, чтобы всем показать. Долгий марафон по побегу от себя подошёл к концу с подробным пересказом всего своего листа недостатков близким людям, которые в свою очередь, поддержали его изменения, приняли активное участие в поисках того самого тепла и уюта, даже находясь посреди тёмного чрева, и, что не мало важно, заново создали такого парня как Филипп. Открыли ему глаза на происходящий поток действий, пусть и ужасных, но настоящих, происходящие сейчас перед ним, придержали его бледные ледяные руки на пути к своей цели и остались с ним настолько долго, насколько это было возможным.
– Сейчас, примерно, было бы часов одиннадцать, не меньше. Мы с тобой неплохо так загулялись, что скажешь? Поздновато, но я не чувствую холода. Чувствую только то, что вновь могу всё различать. – лицо подростка посветлело.
– Ну, что, отпустило? – спросил Кирилл, – я крупу гречневую сварил, сядешь, поешь перед походом?
– Ой, прости, я что-то даже и не предложил… Пожалуйста, я прошу! – настаивал Филипп, протягивая вперёд банку.
– Хорошо, как скажешь.
Всему своё время, и время всякой вещи под небом: время рождаться и время умирать; время войне, и время миру.
