Сдерживать кашель было для неё невозможным, но ещё более невозможным было оставаться в окружении, пусть и исчезающих после неуклюжих затяжек, страшных образов пустого пространства за кузовом грузовика с номером две тысячи восемьсот шесть, медленно сдирающие куски здравого смысла с её хрупкого разума. "Я бесполезная, слабая и никчёмная. Всем без меня будет только лучше и лучше мне будет только в отрыве от всего настоящего, всего существующего за пределами моих личных розовых границ, и любви, в которой я абсолютно ничего не понимаю. Где тот мир, что если не принимал, то, хотя бы, не убивал меня за мой слабый характер, не наказывал за ошибки и просто не трогал разбитую меня. Не добивал людьми вокруг, не приглашал новых и не забирал старых. Как мне чувствовать себя лучше, если мир это буквально один большой туман? Всё размыто, все лица, все уже по сотню раз пройденные места, воспоминания, которые, кажется, осколками доходят до меня, где всё это? Всё сгинуло, безвозвратно, и я вместе со всем этим, убитая, злая, потерянная, продолжаю предпринимать жалкие попытки дотянуться до несуществующей нити надо мной, пытаюсь забыть этот кошмар хоть на жалкую минуту, чтобы снова не падать. Какая же я жалкая, если думаю, что дальше будет только лучше, как же я ошибалась. Мои страдания будут бесконечными, что ни шаг, то лишение и разочарования. Никто никогда меня не любил и не полюбит…".
– Извини, у тебя пепел на штаны падает, стряхни, а то запачкаются.
– Можно я возьму ещё одну? – перебила Лиза, – ещё одну, последнюю.
– Бери, конечно, но, не знаю, успеешь ли ты, мы уже почти на месте, судя по всему. – молодой военный протянул ещё одну сигарету девушке и продолжал смотреть на неё, в ожидании вопроса о конечном пункте. Но… Ничего.
"Поднимая скрученный табак в бумаге ко рту, мне казалось, что на короткую секунду я сама превращалась в красивое облако абсолютно чистых мыслей без лишних болтающихся конечностей, чувствовала приходящее головокружение и следующее за ним мысленное падение на твёрдую поверхность, сопровождающееся эхом откуда-то сверху. Отделалась от костей, мышц и мяса, растворяла свой мозг в воздухе и лёгким дымом проносилась по всему грузовику. Наблюдала за тенями уже бывших людей в этом грузовике, спрашивала себя, просто была и просто возвращалась. Но в то же время, очень тяжело было сконцентрироваться на чём-то одном одиноком, на предмете или слове, всё превращалось в несвязную кашу, откуда выцепить смысл для меня было уже непосильной задачей. Я уже почти не различима с тем происходящим на улице ужасом, не представляю себя собой без каких-либо якорей и ремней, совершенно не вижу свои руки, не представляю, есть ли они у меня вообще, и если есть, кто ими двигает? Чувствую, что я не настоящая, что у меня не настоящее тело, мысли, идеи, цели, увлечения, эмоции, во мне нет и не было ничего настоящего. У меня этого не отнимали, я сама всё от себя отдаляю, даже когда не желаю этого… Себя настоящую я боялась в своих самых страшных кошмарах, и что теперь есть я? Та, кем боялась стать, или та, кем не стала? Как же я устала!".
"Тьма, тьма, тьма, тьма, тьма. Как же невыносимо видеть её! Невыносимо чувствовать её ледяные руки на своей шее, пока я жалобно пытаюсь набрать воздуха через боль, и нет криками места здесь, никто не поможет, никто не хочет. Почему я? Почему именно я? Почему я не умерла в том автобусе, прежде чем ощутить все страдания этого тумана… А почему бы и не я. Жар, пот, головокружение, из моих рук валится весь мир. Почему я не умерла? Почему я умерла?"
– Всё в порядке? – увидев заплаканную Лизу после пощёчины, которую она сама же себе и дала, военный уже не мог не смотреть в её сторону и не беспокоиться о хрупкой девушке.
Десятки взглядов были старой ржавой цепью к ней прикованы, сотни слов шёпотом проносились над головами людей, кто-то даже пытался отсесть.
– Она болеет чем то? – спросил кто-то, прячась за чужим телом, – девушка, вас трясёт!
– Заткнитесь! – Лиза приподнялась с места и опрокинув голову назад, тянулась грудью вверх. Это было ужасно, – всё хорошо… Просто… замолчите! – в какой-то момент ей показалось, что стены начали двигаться и сближаться, давя на и не без того разбитого внутри человека, приближая неизбежный приход мучительной истерики, – кап, кап… – шептала она, закрывая глаза, – вот и всё…
Итак всякого, кто исповедает Меня пред людьми, того исповедаю и Я пред Отцем Моим Небесным
– Двадцать четыре, шесть, восемнадцать, два, шесть, восемнадцать, это две тысячи восемьсот шестой, прошу разрешения на въезд через четыре тысячи двести двенадцатое КПП, как слышно?
– Принято две тысячи восемьсот шестой, ворота открыты, – отозвались с другого конца рации, – шлагбаум поднят, дорога пуста.
