Ладони Лизы соскользнули с прохладного стекла и упёрлись в раскачивающиеся клубы чёрного дыма. Поглощение природы, утаивание взглядов, удушение. Она вышла наружу, туда, где, казалось, находилось её истинное внутреннее беспокойство, воплощённые в графитовых камнях страхи и жёлтые бумаги были вокруг неё вместе со всем, чего не было. "Я вижу свой покрасневший от холода нос, пар изо рта, заледеневшие ресницы. Ничего не вижу. Где я?". Метр, два, три, всё дальше и дальше от выхода. Пустота взорвалась кашлем бездумно идущей девушки, опрокинулась и разбилась об её руки, буквально повторяла за ней. "Что я делаю? Это ли не то, к чему я шла? Почему это не может быть счастливым концом?".
– Совсем рехнулась? – чья-то рука крепко схватила Лизу за плечо и отдёрнула назад в тёплое помещение, – дыши, дыши, принцесса, побольше воздуха глотай. О чём ты думала? Куда вылезла, знаешь?
– Это же…
– Это у тебя, блин, голод так выражается? Её величество соизволит, наконец, притронуться к еде, которую мы с таким трудом добыли?
– Пустое пространство, мир, где ничего нет. Как мне найти его? Я совсем не понимаю себя. Кажется, я медленно исчезаю вместе со всем. Меня здесь и не было.
– Так наполни пустоту вокруг себя тем, что тебе нравится. А этот мир – это всё, что ты о себе думаешь. Не нужно никуда выбегать и причинять себе боль, не отворачивайся от людей, – девушки упали на пол, и спокойнее Лизе было, пока её гладили по волосам, – прошу, хотя бы от меня…
– Как-то банально… – и только вдохнув воздуха, чтобы произнести очень язвительную рифму в ответ на последнее слово, подруга Лизы замолчала, когда вторая прикрыла ей рот рукой, – не надо, – сказала она, едва сдерживая смех.
Итак всякого, кто исповедает Меня пред людьми, того исповедаю и Я пред Отцем Моим Небесным.
– Пришли, моя комната. Я бы жила в похожей в следующем году, ну, в общежитии, если бы поступила… Спасибо, что дотащила меня, тебе не далеко возвращаться к себе?
– Нет… – схватилась она, вдруг, за рукава своей кофты, – кстати, возьми это.
– Булочки?
– Твоя доля за взлом замка.
– Это же не серьёзно? Ну, нас же не выставят за это на улицу, типа? – прошептала Лиза.
– Спокойной ночи, люблю тебя! – дверь захлопнулась.
Наклон призывающей следить за закрытой дверью карточки, и проём длинною в две руки многое говорил о десятках проходящих через эту дорогу, достаточно, чтобы самой безжалостно затоптать предупреждение своим сапогом.
Четыре пустые стены, постоянный звон ручки ведра у кровати, куда не редко наклонялась бледная девушка, выкашливая последствия своей глупейшей ошибки, изображали полностью затерявшуюся на месте вырубленного леса белую точку, дороги куда не было. Но рассудок постепенно возвращался с каждым неловким касанием ногами края колючего одеяла в дальнем углу кровати, каждый раз как новый, это проносилось по всему телу зарядом тока, и заснуть было невозможно, не думая о будущем.
"Всё я, конечно, не вспомню, но постараюсь рассказать об этом как можно меньше упуская каких-то деталей. Лучше бы я это записала, честно". Ржавым металлом, и звоном падающих мятых листов двери всё было сказано; что попасть сюда не составит никакого труда, дорога открыта.
Призмы тлеющих устроенных Богом моментов без опасения, мягкой подстилкой, что те оказывались по принятию не совсем тёплой окружающей действительности, струны старых гитар им казались милее. И почему всему быть вдруг колючей проволокой? Дни те беспамятные, лучше не трогать. Утомлённые возможностью зреть невидимое, вдруг, отказались. И гости были не светом тем в тёмной комнате одинокой больной девушки, которых она видела. "Так вот оно как получается, только и всего-то нужно было капельку постараться, совсем немножечко направить себя вместе с этим потоком вперёд, чтобы получить… Общение. Простой взаимный обмен впечатлениями, оказывается, не столь жуткий, если не противиться этому".
И принятие той истины приходит, что нет сильнее и опаснее человека, который в одиночку зашивал все свои раны. Этот человек, вероятнее всего, имел больше разговоров со своим разумом, чем с любым другим человеком. Он в одиночку сражался со своими демонами, а они, в свою очередь, тренировали свой разум и строили очень опасное мышление.
Свет красных фонарей врываясь, нагло цеплялся за каждый открытый голый угол помещение так, чтоб привязаться к нему и остаться, пока не погаснет. Что теперь есть этот коридор как не испытание? Страх оказаться и быть окружённым по обе стороны абсолютно одинаковыми стальными дверьми с подсвеченными ручками как принятие важного во всей жизни решения, продолжительность которой напрямую зависит от выбранной стороны. Заключение меж дверей. И пока чужие головы падают на плечи спящих, нет конца этому пути.
Серость комнаты передающей всю тяжесть сил, ускользающее невидимое глазу время в обоих смыслах, вид собственного тела, все те причуды, дым и камни.
Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться и время умирать; время войне, и время миру.
