То, чего не было – испарилась, обратившись в грязную болотную воду. Грубые позеленевшие корни не находили себе уютного места под осыпающейся в это холодное озеро землёй, потому неспешно выбирались изо дня в день наружу к плавающим на поверхности белым цветам, охотно принимающие новых гостей. Уютно там было, хоть и прохладно. Кое-где, даже, маленькой корочкой льда вода у берега обрастала, медленно застывая у всех на виду. Видно также было желтеющие снизу листья кустов у подскакивающих время от времени волн, но таких немного осталось. Вся сорванная водой зелень в тот час уносилась куда-то за мягкие упавшие с неба облачка, не возвращаясь с не частыми приливами. Конечно, желанием единственным стало их возвращение, но, стоит ли, если уже кто-то распорядился их отпустить? Двадцать восьмое сентября, но всякий раз как новый четверг. Один дробь два как одинокий человек. Девушка смотрела на крыши многоэтажных домов через маленькое окно своего подъезда. Ей нравилось провожать день сидя на бетонных ступеньках в окружении серых, но ярких стен, мечтая о каких-то моментах и событиях, которые вряд ли произойдут в её жизни. Почти каждый вечер она наблюдает за оранжево-красным закатом, просто наслаждаясь приливом необычного настроения в этот час.
Кажется, что вот оно снова заполняют всю комнату от края до края, не оставляя ни единого глотка воздуха у потолка. Какое-то одно короткое появление маленьких буковок на экране её телефона прокручивает утраченные события прошлого года как нечто совершенно острое до взрыва с улыбкой и горькой досады. Самые последние единственные шансы на изменение всех произошедших ошибок, светлые возможности на будущее – вот чем представлялось одно нажатие на даже не на сообщение в их чате, а на всплывшее пару секунд назад уведомление в списке недавних. Но, почему-то, никак не нажимала она. Вся сорванная водой зелень в тот час уносилась куда-то за мягкие упавшие с неба облачка, не возвращаясь с не частыми приливами. Конечно, желанием единственным стало их возвращение, но, стоит ли, если уже кто-то распорядился их отпустить? "Нет".
Закрытая снегом красная каменная плита под их ногами заканчивалась прямо у начала крутого земляного оврага вперемешку с глиной. Часть сколотого монолита была воткнута в песчаный берег озера и омывалась пеной вместе с абсолютно чистой водой. На этом путь одновременно заканчивался и только-только начинался после спуска вниз, предлагая ещё одну единственную дорогу к чему-то большему. Ранее не представляющемуся возможным. Филипп оступился, прыгая с камня на камень, и обеими ногами увяз в большой луже грязи, где среди маленьких бетонных обломков и плотного слоя пепла, в открытой чёрной бездне, он смог разглядеть свои озадаченные, и, даже, слегка грустные глаза, выжигающие потрескавшееся пыльное стекло противогаза.
У выросшей позади неё стены, куда она никогда не думала смотреть, вдруг, оказалось нарисовано чёрной краской гигантское глазное яблоко вместе со всем множеством самой разной длины ресниц, веки, капилляры, зрачок и самый живой блик на нём из когда-либо виданных так близко. Его невероятное, но уже, кажется, неудивительное перемещение по разбитому теми же кирпичами, что валяются у проезжей части, происходило совершенно бесшумно. Рисунок пытался кричать о скатывающейся на его щеку слезе, но никто не смотрел на него. Всем оказалось плевать. Тогда он принял решительные действия по наблюдению за проходящими мимо него фигурами, привлекая все их стремящееся куда-то вниз потускневшие взгляды болезненными частыми морганиями. Убийственные тени, что загораживали его яркий блик, появлялись всё чаще и чаще на это незнакомой для всех улице, бросали мусор себе под ноги, пинали осыпающиеся углы зданий, разбивали ступеньки. Одним словом – уничтожали.
Небо потихоньку подтаивало, оголяя красные кулисы за убирающимися отсюда картонными облачками на прозрачных лесках, буквально, раскрывалось, смывая с себя позорную синеву, прикрывающую возведённую в абсолютный стыд первоначальную форму. Закаты, что с него уходили, покрылись красивейшим розовым оттенком. И только всецелой истинной в этом сумбурном параде оставалась гигантская чёрная матовая сфера, аккуратно осматривающая возвращённые в свои образные руки владения. Это был праздник. Это были похороны.
И сказал Бог: да будет свет. И стал свет.
И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы.
Ноги детей коснулись прибывающей к ним воды, покидая проваливающуюся тьму. С тех пор как они вышли, руки их ещё ни разу не разомкнулись, пытаясь больше никогда не разлучаться, понимая всю стоящую за этим боль. Что получили однажды – возвращают. Платят за пробелы в жутких кошмарах, начиная откашливаться.
Снег, не смотря на плавящуюся плоть догнивающего свои последние пятнадцать минут хрипящего существования, на удивление, не собирался исчезать ни с одежды, ни с принесённой ею же сюда земли. Отстаивая свои интересы по пребыванию в этот уникальный момент.
